Неточные совпадения
Кроме этих двух
домов, у него
было под самым Петербургом весьма выгодное и значительное поместье;
была еще
в Петербургском уезде какая-то фабрика.
— Своего положения? — подсказал Ганя затруднившемуся генералу. — Она понимает; вы на нее не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы
в чужие дела не совались. И, однако, до сих пор всё тем только у нас
в доме и держится, что последнего слова еще не сказано, а гроза грянет. Если сегодня скажется последнее слово, стало
быть, и все скажется.
Теперь-с насчет дальнейшего:
в доме, то
есть в семействе Гаврилы Ардалионыча Иволгина, вот этого самого молодого моего друга, с которым прошу познакомиться, маменька его и сестрица очистили
в своей квартире две-три меблированные комнаты и отдают их отлично рекомендованным жильцам, со столом и прислугой.
Лет пять спустя, однажды, Афанасий Иванович, проездом, вздумал заглянуть
в свое поместье и вдруг заметил
в деревенском своем
доме,
в семействе своего немца, прелестного ребенка, девочку лет двенадцати, резвую, милую, умненькую и обещавшую необыкновенную красоту;
в этом отношении Афанасий Иванович
был знаток безошибочный.
В этом небольшом поместье оказался тоже, хотя и небольшой, только что отстроенный деревянный
дом; убран он
был особенно изящно, да и деревенька, как нарочно, называлась сельцо Отрадное.
Мари
была ее дочь, лет двадцати, слабая и худенькая; у ней давно начиналась чахотка, но она все ходила по
домам в тяжелую работу наниматься поденно, — полы мыла, белье, дворы обметала, скот убирала.
— Ничего, разумеется. Это самый лучший ответ. Да вы, стало
быть, хотите жить
в его
доме?
— Как истинный друг отца вашего, желаю предупредить, — сказал генерал, — я, вы видите сами, я пострадал, по трагической катастрофе; но без суда! Без суда! Нина Александровна — женщина редкая. Варвара Ардалионовна, дочь моя, — редкая дочь! По обстоятельствам содержим квартиры — падение неслыханное! Мне, которому оставалось
быть генерал-губернатором!.. Но вам мы рады всегда. А между тем у меня
в доме трагедия!
— Приготовляется брак, и брак редкий. Брак двусмысленной женщины и молодого человека, который мог бы
быть камер-юнкером. Эту женщину введут
в дом, где моя дочь и где моя жена! Но покамест я дышу, она не войдет! Я лягу на пороге, и пусть перешагнет чрез меня!.. С Ганей я теперь почти не говорю, избегаю встречаться даже. Я вас предупреждаю нарочно; коли
будете жить у нас, всё равно и без того станете свидетелем. Но вы сын моего друга, и я вправе надеяться…
Самолюбивый и тщеславный до мнительности, до ипохондрии; искавший во все эти два месяца хоть какой-нибудь точки, на которую мог бы опереться приличнее и выставить себя благороднее; чувствовавший, что еще новичок на избранной дороге и, пожалуй, не выдержит; с отчаяния решившийся наконец у себя
дома, где
был деспотом, на полную наглость, но не смевший решиться на это перед Настасьей Филипповной, сбивавшей его до последней минуты с толку и безжалостно державшей над ним верх; «нетерпеливый нищий», по выражению самой Настасьи Филипповны, о чем ему уже
было донесено; поклявшийся всеми клятвами больно наверстать ей всё это впоследствии, и
в то же время ребячески мечтавший иногда про себя свести концы и примирить все противоположности, — он должен теперь испить еще эту ужасную чашу, и, главное,
в такую минуту!
Но тут сам сатана и подвертел: светло-голубая оказалась англичанка, гувернантка, или даже какой-то там друг
дома у княгини Белоконской, а которая
в черном платье, та
была старшая из княжон Белоконских, старая дева лет тридцати пяти.
— Отсюда далеко: у Большого театра,
дом Мытовцовой, почти тут же на площади,
в бельэтаже… У ней большого собрания не
будет, даром что именинница, и разойдутся рано…
Вот этот
дом, да еще три
дома на Невском и два
в Морской — вот весь теперешний круг моего знакомства, то
есть собственно моего личного знакомства.
Ну, известно, прапорщик: кровь — кипяток, а хозяйство копеечное; завелся у меня тогда денщик, Никифор, и ужасно о хозяйстве моем заботился, копил, зашивал, скреб и чистил, и даже везде воровал всё, что мог стянуть, чтобы только
в доме приумножить; вернейший и честнейший
был человек.
Он
был вдов, совершенно никого наследников, кроме тетки князя, родной племянницы Папушина, весьма бедной женщины и приживавшей
в чужом
доме.
Да и вообще
в первое время, то
есть чуть ли не целый месяц по отъезде князя,
в доме Епанчиных о нем говорить
было не принято.
Одно только можно бы
было заключить постороннему наблюдателю, если бы таковой тут случился: что, судя по всем вышесказанным, хотя и немногим данным, князь все-таки успел оставить
в доме Епанчиных особенное впечатление, хоть и являлся
в нем всего один раз, да и то мельком. Может
быть, это
было впечатление простого любопытства, объясняемого некоторыми эксцентрическими приключениями князя. Как бы то ни
было, а впечатление осталось.
Заметим
в скобках, что и о Гавриле Ардалионовиче
в доме Епанчиных никогда даже и не упоминалось, — как будто и на свете такого человека не
было, не только
в их
доме.
Но произошло опять нечто новое: уже
в конце весны (свадьба Аделаиды несколько замедлилась и
была отложена до средины лета) князь Щ. ввел
в дом Епанчиных одного из своих дальних родственников, довольно хорошо, впрочем, ему знакомого.
Раза два он жестоко, впрочем, поссорился с Лизаветой Прокофьевной, объявил ей, что она деспотка и что нога его не
будет в ее
доме.
Был уже двенадцатый час. Князь знал, что у Епанчиных
в городе он может застать теперь одного только генерала, по службе, да и то навряд. Ему подумалось, что генерал, пожалуй, еще возьмет его и тотчас же отвезет
в Павловск, а ему до того времени очень хотелось сделать один визит. На риск опоздать к Епанчиным и отложить свою поездку
в Павловск до завтра, князь решился идти разыскивать
дом,
в который ему так хотелось зайти.
Визит этот
был для него, впрочем,
в некотором отношении рискованным. Он затруднялся и колебался. Он знал про
дом, что он находится
в Гороховой, неподалеку от Садовой, и положил идти туда,
в надежде, что, дойдя до места, он успеет наконец решиться окончательно.
Дом этот
был большой, мрачный,
в три этажа, без всякой архитектуры, цвету грязно-зеленого.
— Не знаю совсем. Твой
дом имеет физиономию всего вашего семейства и всей вашей рогожинской жизни, а спроси, почему я этак заключил, — ничем объяснить не могу. Бред, конечно. Даже боюсь, что это меня так беспокоит. Прежде и не вздумал бы, что ты
в таком
доме живешь, а как увидал его, так сейчас и подумалось: «Да ведь такой точно у него и должен
быть дом!»
Этот демон шепнул ему
в Летнем саду, когда он сидел, забывшись, под липой, что если Рогожину так надо
было следить за ним с самого утра и ловить его на каждом шагу, то, узнав, что он не поедет
в Павловск (что уже, конечно,
было роковым для Рогожина сведением), Рогожин непременно пойдет туда, к тому
дому, на Петербургской, и
будет непременно сторожить там его, князя, давшего ему еще утром честное слово, что «не увидит ее», и что «не затем он
в Петербург приехал».
Как не понравились ему давеча эта гостиница, эти коридоры, весь этот
дом, его номер, не понравились с первого взгляду; он несколько раз
в этот день с каким-то особенным отвращением припоминал, что надо
будет сюда воротиться…
В этих воротах, и без того темных,
в эту минуту
было очень темно: надвинувшаяся грозовая туча поглотила вечерний свет, и
в то самое время, как князь подходил к
дому, туча вдруг разверзлась и пролилась.
— И даже, князь, вы изволили позабыть, — проскользнул вдруг между стульями неутерпевший Лебедев, чуть не
в лихорадке, — изволили позабыть-с, что одна только добрая воля ваша и беспримерная доброта вашего сердца
была их принять и прослушать и что никакого они права не имеют так требовать, тем более что вы дело это уже поручили Гавриле Ардалионовичу, да и то тоже по чрезмерной доброте вашей так поступили, а что теперь, сиятельнейший князь, оставаясь среди избранных друзей ваших, вы не можете жертвовать такою компанией для этих господ-с и могли бы всех этих господ, так сказать, сей же час проводить с крыльца-с, так что я,
в качестве хозяина
дома, с чрезвычайным даже удовольствием-с…
— Конечно,
дом сумасшедших! — не вытерпела и резко проговорила Аглая, но слова ее пропали
в общем шуме; все уже громко говорили, все рассуждали, кто спорил, кто смеялся. Иван Федорович Епанчин
был в последней степени негодования и, с видом оскорбленного достоинства, поджидал Лизавету Прокофьевну. Племянник Лебедева ввернул последнее словечко...
И деревья тоже, — одна кирпичная стена
будет, красная, Мейерова
дома… напротив
в окно у меня… ну, и скажи им про всё это… попробуй-ка, скажи; вот красавица… ведь ты мертвый, отрекомендуйся мертвецом, скажи, что «мертвому можно всё говорить»… и что княгиня Марья Алексевна не забранит, ха-ха!..
По мнению Гаврилы Ардалионовича, Евгений Павлович не знал Настасьи Филипповны, он ее и теперь тоже чуть-чуть только знает, и именно потому, что дня четыре назад
был ей кем-то представлен на прогулке, и вряд ли
был хоть раз у нее
в доме, вместе с прочими.
«И как смели, как смели мне это проклятое анонимное письмо написать про эту тварь, что она с Аглаей
в сношениях? — думала Лизавета Прокофьевна всю дорогу, пока тащила за собой князя, и
дома, когда усадила его за круглым столом, около которого
было в сборе всё семейство, — как смели подумать только об этом?
И потому я не имею права… к тому же я мнителен, я… я убежден, что
в этом
доме меня не могут обидеть и любят меня более, чем я стою, но я знаю (я ведь наверно знаю), что после двадцати лет болезни непременно должно
было что-нибудь да остаться, так что нельзя не смеяться надо мной… иногда… ведь так?
Или по крайней мере
быть у себя
дома, на террасе, но так, чтобы никого при этом не
было, ни Лебедева, ни детей; броситься на свой диван, уткнуть лицо
в подушку и пролежать таким образом день, ночь, еще день.
Он сидел
в углу, как бы ожидая чего-то, а впрочем, и сам не зная зачем; ему и
в голову не приходило уйти, видя суматоху
в доме; казалось, он забыл всю вселенную и готов
был высидеть хоть два года сряду, где бы его ни посадили.
Но согласись, милый друг, согласись сам, какова вдруг загадка и какова досада слышать, когда вдруг этот хладнокровный бесенок (потому что она стояла пред матерью с видом глубочайшего презрения ко всем нашим вопросам, а к моим преимущественно, потому что я, черт возьми, сглупил, вздумал
было строгость показать, так как я глава семейства, — ну, и сглупил), этот хладнокровный бесенок так вдруг и объявляет с усмешкой, что эта «помешанная» (так она выразилась, и мне странно, что она
в одно слово с тобой: «Разве вы не могли, говорит, до сих пор догадаться»), что эта помешанная «забрала себе
в голову во что бы то ни стало меня замуж за князя Льва Николаича выдать, а для того Евгения Павлыча из
дому от нас выживает…»; только и сказала; никакого больше объяснения не дала, хохочет себе, а мы рот разинули, хлопнула дверью и вышла.
Обстановка моя
дома, то
есть „
в семействе“,
была тоже уединенная.
Дом был огромной величины, одна из тех громадин, которые строятся аферистами для мелких квартир;
в иных из таких
домов бывает иногда нумеров до ста.
Бедный Бахмутов
был очень встревожен за меня; он проводил меня до самого
дома и
был так деликатен, что не пустился ни разу
в утешения и почти всё молчал.
Я умер бы комфортно
в их госпитале,
в тепле и с внимательным доктором, и, может
быть, гораздо комфортнее и теплее, чем у себя
дома.
Час спустя, уже
в четвертом часу, князь сошел
в парк. Он пробовал
было заснуть
дома, но не мог, от сильного биения сердца.
Дома, впрочем, всё
было устроено и по возможности успокоено; больной заснул, и прибывший доктор объявил, что никакой нет особенной опасности. Лебедев, Коля, Бурдовский улеглись
в комнате больного, чтобы чередоваться
в дежурстве; опасаться, стало
быть,
было нечего.
— Ну, довольно, надо торопиться, — заключила она, выслушав всё, — всего нам только час здесь
быть, до восьми часов, потому что
в восемь часов мне надо непременно
быть дома, чтобы не узнали, что я здесь сидела, а я за делом пришла; мне много нужно вам сообщить. Только вы меня совсем теперь сбили. Об Ипполите я думаю, что пистолет у него так и должен
был не выстрелить, это к нему больше идет. Но вы уверены, что он непременно хотел застрелиться и что тут не
было обману?
—
Дома, все, мать, сестры, отец, князь Щ., даже мерзкий ваш Коля! Если прямо не говорят, то так думают. Я им всем
в глаза это высказала, и матери, и отцу. Maman
была больна целый день; а на другой день Александра и папаша сказали мне, что я сама не понимаю, что вру и какие слова говорю. А я им тут прямо отрезала, что я уже всё понимаю, все слова, что я уже не маленькая, что я еще два года назад нарочно два романа Поль де Кока прочла, чтобы про всё узнать. Maman, как услышала, чуть
в обморок не упала.
Войдя
в свой
дом, Лизавета Прокофьевна остановилась
в первой же комнате; дальше она идти не могла и опустилась на кушетку, совсем обессиленная, позабыв даже пригласить князя садиться. Это
была довольно большая зала, с круглым столом посредине, с камином, со множеством цветов на этажерках у окон и с другою стеклянною дверью
в сад,
в задней стене. Тотчас же вошли Аделаида и Александра, вопросительно и с недоумением смотря на князя и на мать.
Всё время, когда я
была у них
в доме, мне всё казалось, что где-нибудь, под половицей, еще отцом его, может
быть, спрятан мертвый и накрыт клеенкой, как и тот московский, и также обставлен кругом стклянками со ждановскою жидкостью, я даже показала бы вам угол.
Птицын проживал
в Павловске
в невзрачном, но поместительном деревянном
доме, стоявшем на пыльной улице, и который скоро должен
был достаться ему
в полную собственность, так что он уже его,
в свою очередь, начинал продавать кому-то.
— Что
в доме у них не знают, так
в этом нет для меня и сомнения; но ты мне мысль подал: Аглая, может
быть, и знает. Одна она и знает, потому что сестры
были тоже удивлены, когда она так серьезно передавала поклон отцу. И с какой стати именно ему? Если знает, так ей князь передал!
Князю
в первое время казалось, что даже и лучше
будет для «бедного мальчика», если он переселится из его
дома.
Коля
был озабочен и как бы
в недоумении; он многого не понимал
в «сумасшествии генерала», как он выражался, конечно, не зная основных причин этой новой сумятицы
в доме.
Но великодушная борьба с беспорядком обыкновенно продолжалась недолго; генерал
был тоже человек слишком «порывчатый», хотя и
в своем роде; он обыкновенно не выносил покаянного и праздного житья
в своем семействе и кончал бунтом; впадал
в азарт,
в котором сам, может
быть,
в те же самые минуты и упрекал себя, но выдержать не мог: ссорился, начинал говорить пышно и красноречиво, требовал безмерного и невозможного к себе почтения и
в конце концов исчезал из
дому, иногда даже на долгое время.