Неточные совпадения
Маменька их, генеральша Лизавета Прокофьевна, иногда косилась на откровенность их аппетита, но так как иные мнения ее, несмотря на всю наружную почтительность, с которою принимались дочерьми, в сущности, давно уже потеряли первоначальный и бесспорный авторитет между ними, и
до такой даже степени, что установившийся согласный конклав трех девиц сплошь да рядом
начинал пересиливать, то и генеральша, в видах собственного достоинства, нашла удобнее не спорить и уступать.
И однако же, дело продолжало идти все еще ощупью. Взаимно и дружески, между Тоцким и генералом положено было
до времени избегать всякого формального и безвозвратного шага. Даже родители всё еще не
начинали говорить с дочерьми совершенно открыто; начинался как будто и диссонанс: генеральша Епанчина, мать семейства, становилась почему-то недовольною, а это было очень важно. Тут было одно мешавшее всему обстоятельство, один мудреный и хлопотливый случай, из-за которого все дело могло расстроиться безвозвратно.
Однажды случилось, что как-то в
начале зимы, месяца четыре спустя после одного из летних приездов Афанасия Ивановича в Отрадное, заезжавшего на этот раз всего только на две недели, пронесся слух, или, лучше сказать, дошел как-то слух
до Настасьи Филипповны, что Афанасий Иванович в Петербурге женится на красавице, на богатой, на знатной, — одним словом, делает солидную и блестящую партию.
— Это ровно за минуту
до смерти, — с полною готовностию
начал князь, увлекаясь воспоминанием и, по-видимому, тотчас же забыв о всем остальном, — тот самый момент, когда он поднялся на лесенку и только что ступил на эшафот.
Ганя, раз
начав ругаться и не встречая отпора, мало-помалу потерял всякую сдержанность, как это всегда водится с иными людьми. Еще немного, и он, может быть, стал бы плеваться,
до того уж он был взбешен. Но именно чрез это бешенство он и ослеп; иначе он давно бы обратил внимание на то, что этот «идиот», которого он так третирует, что-то уж слишком скоро и тонко умеет иногда все понять и чрезвычайно удовлетворительно передать. Но вдруг произошло нечто неожиданное.
Коля провел князя недалеко,
до Литейной, в одну кафе-биллиардную, в нижнем этаже, вход с улицы. Тут направо, в углу, в отдельной комнатке, как старинный обычный посетитель, расположился Ардалион Александрович, с бутылкой пред собой на столике и в самом деле с «Indеpendance Belge» в руках. Он ожидал князя; едва завидел, тотчас же отложил газету и
начал было горячее и многословное объяснение, в котором, впрочем, князь почти ничего не понял, потому что генерал был уж почти что готов.
Ему вдруг пришлось сознательно поймать себя на одном занятии, уже давно продолжавшемся, но которого он всё не замечал
до самой этой минуты: вот уже несколько часов, еще даже в «Весах», кажется, даже и
до «Весов», он нет-нет и вдруг
начинал как бы искать чего-то кругом себя.
— Господа, я никого из вас не ожидал, —
начал князь, — сам я
до сего дня был болен, а дело ваше (обратился он к Антипу Бурдовскому) я еще месяц назад поручил Гавриле Ардалионовичу Иволгину, о чем тогда же вас и уведомил. Впрочем, я не удаляюсь от личного объяснения, только согласитесь, такой час… я предлагаю пойти со мной в другую комнату, если ненадолго… Здесь теперь мои друзья, и поверьте…
Что же касается собственно господина Бурдовского, то можно даже сказать, что он, благодаря некоторым убеждениям своим,
до того был настроен Чебаровым и окружающею его компанией, что
начал дело почти совсем и не из интересу, а почти как служение истине, прогрессу и человечеству.
К стыду своему, князь был
до того рассеян, что в самом
начале даже ничего и не слышал, и когда генерал остановился пред ним с каким-то горячим вопросом, то он принужден был ему сознаться, что ничего не понимает.
В сознании его оставалось воспоминание, что по этой аллее он уже прошел,
начиная от скамейки
до одного старого дерева, высокого и заметного, всего шагов сотню, раз тридцать или сорок взад и вперед.
Хотя во всеобщем шумном разговоре он принимал
до сих пор большое участие, но одушевление его было только лихорадочное; собственно к разговору он был невнимателен; спор его был бессвязен, насмешлив и небрежно парадоксален; он не договаривал и бросал то, о чем за минуту сам
начинал говорить с горячечным жаром.
Бешенство охватило меня
до того, что я решительно хотел на него броситься, но так как я поклялся, что не
начну первый говорить, то и остался на кровати, тем более что я всё еще был не уверен, сам ли это Рогожин или нет?
Наконец, и соблазн: природа
до такой степени ограничила мою деятельность своими тремя неделями приговора, что, может быть, самоубийство есть единственное дело, которое я еще могу успеть
начать и окончить по собственной воле моей.
— Если вы говорите, —
начала она нетвердым голосом, — если вы сами верите, что эта… ваша женщина… безумная, то мне ведь дела нет
до ее безумных фантазий… Прошу вас, Лев Николаич, взять эти три письма и бросить ей от меня! И если она, — вскричала вдруг Аглая, — если она осмелится еще раз мне прислать одну строчку, то скажите ей, что я пожалуюсь отцу и что ее сведут в смирительный дом…
Но все-таки, прежде чем смириться и покориться, эти люди чрезвычайно долго иногда куролесят,
начиная с юности
до покоряющегося возраста, и все из желания оригинальности.
— Знаю, князь, знаю, то есть знаю, что, пожалуй, и не выполню; ибо тут надо сердце такое, как ваше, иметь. Да к тому же и сам раздражителен и повадлив, слишком уж он свысока стал со мной иногда теперь обращаться; то хнычет и обнимается, а то вдруг
начнет унижать и презрительно издеваться; ну, тут я возьму, да нарочно полу-то и выставлю, хе-хе!
До свиданья, князь, ибо очевидно задерживаю и мешаю, так сказать, интереснейшим чувствам…
Впрочем, эту просьбу надо было повторить несколько раз, прежде чем гость решился наконец уйти. Уже совсем отворив дверь, он опять воротился, дошел
до средины комнаты на цыпочках и снова
начал делать знаки руками, показывая, как вскрывают письмо; проговорить же свой совет словами он не осмелился; затем вышел, тихо и ласково улыбаясь.
— Ничего, батюшка, продолжай, продолжай, только не задыхайся, — заметила она, — ты и давеча с одышки
начал и вот
до чего дошел; а говорить не бойся: эти господа и почудней тебя видывали, не удивишь, а ты еще и не бог знает как мудрен, только вот вазу-то разбил да напугал.
Даже Вера Лебедева некоторое время негодовала на него; даже Коля негодовал; негодовал даже Келлер,
до того времени как выбран был в шафера, не говоря уже о самом Лебедеве, который даже
начал интриговать против князя, и тоже от негодования, и даже весьма искреннего.
Вера обещалась; князь
начал с жаром просить ее никому об этом не сообщать; она пообещалась и в этом, и, наконец, когда уже совсем отворила дверь, чтобы выйти, князь остановил ее еще в третий раз, взял за руки, поцеловал их, потом поцеловал ее самое в лоб и с каким-то «необыкновенным» видом выговорил ей: «
До завтра!» Так по крайней мере передавала потом Вера.
Всё многочисленное семейство учительши, — всё девочки и погодки,
начиная с пятнадцати
до семи лет, — высыпало вслед за матерью и окружило его, разинув на него рты.
Рогожин изредка и вдруг
начинал иногда бормотать, громко, резко и бессвязно;
начинал вскрикивать и смеяться; князь протягивал к нему тогда свою дрожащую руку и тихо дотрогивался
до его головы,
до его волос, гладил их и гладил его щеки… больше он ничего не мог сделать!