Неточные совпадения
А ведь главная, самая сильная боль, может, не
в ранах, а вот, что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять
минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что
это уж наверно; главное то, что наверно.
— Ну, извините, — перебил генерал, — теперь ни
минуты более не имею. Сейчас я скажу о вас Лизавете Прокофьевне: если она пожелает принять вас теперь же (я уж
в таком виде постараюсь вас отрекомендовать), то советую воспользоваться случаем и понравиться, потому Лизавета Прокофьевна очень может вам пригодиться; вы же однофамилец. Если не пожелает, то не взыщите, когда-нибудь
в другое время. А ты, Ганя, взгляни-ка покамест на
эти счеты, мы давеча с Федосеевым бились. Их надо бы не забыть включить…
Он говорил, что
эти пять
минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что
в эти пять
минут он проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на
это положил
минуты две, потом две
минуты еще положил, чтобы подумать
в последний раз про себя, а потом, чтобы
в последний раз кругом поглядеть.
Все
это он думал
в эти две
минуты решить!
Я бы тогда каждую
минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы
минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!» Он говорил, что
эта мысль у него наконец
в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтоб его поскорей застрелили.
— А какие, однако же, вы храбрые, вот вы смеетесь, а меня так всё
это поразило
в его рассказе, что я потом во сне видел, именно
эти пять
минут видел…
Наверно, у него ноги слабели и деревенели, и тошнота была, — как будто что его давит
в горле, и от
этого точно щекотно, — чувствовали вы
это когда-нибудь
в испуге или
в очень страшные
минуты, когда и весь рассудок остается, но никакой уже власти не имеет?
— Передали записку? Ответ? — с горячечным нетерпением перебил его Ганя. Но
в самую
эту минуту воротилась Аглая, и князь ничего не успел ответить.
Необыкновенная раздражительность послышалась вдруг
в этом вопросе, Ганя постоял, подумал с
минуту и, не скрывая насмешки, проговорил...
Князь проговорил свои несколько фраз голосом неспокойным, прерываясь и часто переводя дух. Всё выражало
в нем чрезвычайное волнение. Настасья Филипповна смотрела на него с любопытством, но уже не смеялась.
В эту самую
минуту вдруг громкий, новый голос, послышавшийся из-за толпы, плотно обступившей князя и Настасью Филипповну, так сказать, раздвинул толпу и разделил ее надвое. Перед Настасьей Филипповной стоял сам отец семейства, генерал Иволгин. Он был во фраке и
в чистой манишке; усы его были нафабрены…
Самолюбивый и тщеславный до мнительности, до ипохондрии; искавший во все
эти два месяца хоть какой-нибудь точки, на которую мог бы опереться приличнее и выставить себя благороднее; чувствовавший, что еще новичок на избранной дороге и, пожалуй, не выдержит; с отчаяния решившийся наконец у себя дома, где был деспотом, на полную наглость, но не смевший решиться на
это перед Настасьей Филипповной, сбивавшей его до последней
минуты с толку и безжалостно державшей над ним верх; «нетерпеливый нищий», по выражению самой Настасьи Филипповны, о чем ему уже было донесено; поклявшийся всеми клятвами больно наверстать ей всё
это впоследствии, и
в то же время ребячески мечтавший иногда про себя свести концы и примирить все противоположности, — он должен теперь испить еще
эту ужасную чашу, и, главное,
в такую
минуту!
В эту самую
минуту происходило то, что снилось ему
в эти два месяца только по ночам,
в виде кошмара, и леденило его ужасом, сжигало стыдом: произошла наконец семейная встреча его родителя с Настасьей Филипповной.
Он не докончил; Фердыщенко быстро подставил ему сзади стул, и генерал, несколько слабый
в эту послеобеденную
минуту на ногах, так и шлепнулся или, лучше сказать, упал на стул, но
это, впрочем, его не сконфузило.
Визит к ней, —
это пять
минут,
в этом доме я без церемонии, я тут почти что живу, умоюсь, сделаю самый необходимый туалет, и тогда на извозчике мы пустимся к Большому театру.
—
Это, положим, произошло по его невинности, — заключил Иван Федорович Епанчин, — и во всяком случае поощрять такие наклонности довольно опасно, но
в настоящую
минуту, право, недурно, что он вздумал пожаловать, хотя бы и таким оригинальным манером: он, может быть, и повеселит нас, сколько я о нем по крайней мере могу судить.
Понятно, что если бы Пете промыслить где-нибудь
в эту интересную
минуту букет, то дела его могли бы очень сильно подвинуться; благодарность женщины
в таких случаях безгранична.
— Но… вспомните, Настасья Филипповна, — запинаясь, пробормотал Тоцкий, — вы дали обещание… вполне добровольное, и могли бы отчасти и пощадить… Я затрудняюсь и… конечно, смущен, но… Одним словом, теперь,
в такую
минуту, и при… при людях, и всё
это так… кончить таким пети-жё дело серьезное, дело чести и сердца… от которого зависит…
У него
эта идея три
минуты назад
в голове мелькнула.
Это я теперь повторяю так же, как заявлял и прежде, один раз,
в такую же почти
минуту.
— Я, как тебя нет предо мною, то тотчас же к тебе злобу и чувствую, Лев Николаевич.
В эти три месяца, что я тебя не видал, каждую
минуту на тебя злобился, ей-богу. Так бы тебя взял и отравил чем-нибудь! Вот как. Теперь ты четверти часа со мной не сидишь, а уж вся злоба моя проходит, и ты мне опять по-прежнему люб. Посиди со мной…
— Что же не доканчиваешь, — прибавил тот, осклабившись, — а хочешь, скажу, что ты вот
в эту самую
минуту про себя рассуждаешь: «Ну, как же ей теперь за ним быть? Как ее к тому допустить?» Известно, что думаешь…
Ему вдруг пришлось сознательно поймать себя на одном занятии, уже давно продолжавшемся, но которого он всё не замечал до самой
этой минуты: вот уже несколько часов, еще даже
в «Весах», кажется, даже и до «Весов», он нет-нет и вдруг начинал как бы искать чего-то кругом себя.
Но только что он заметил
в себе
это болезненное и до сих пор совершенно бессознательное движение, так давно уже овладевшее им, как вдруг мелькнуло пред ним и другое воспоминание, чрезвычайно заинтересовавшее его: ему вспомнилось, что
в ту
минуту, когда он заметил, что всё ищет чего-то кругом себя, он стоял на тротуаре у окна одной лавки и с большим любопытством разглядывал товар, выставленный
в окне.
— Какое до того дело, что
это напряжение ненормальное, если самый результат, если
минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже
в здоровом состоянии, оказывается
в высшей степени гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и встревоженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?»
Эти туманные выражения казались ему самому очень понятными, хотя еще слишком слабыми.
В выводе, то есть
в его оценке
этой минуты, без сомнения, заключалась ошибка, но действительность ощущения все-таки несколько смущала его.
Была
минута,
в конце
этого длинного и мучительного пути с Петербургской стороны, когда вдруг неотразимое желание захватило князя — пойти сейчас к Рогожину, дождаться его, обнять его со стыдом, со слезами, сказать ему всё и кончить всё разом.
—
Это правда, что я думала, князь, тебя чуть не
в постели застать, так со страху преувеличила, и, ни за что лгать не стану, досадно мне стало сейчас ужасно на твое счастливое лицо, но божусь тебе,
это всего
минута, пока еще не успела размыслить.
Припоминая потом всю
эту минуту, князь долго
в чрезвычайном смущении мучился одним неразрешимым для него вопросом: как можно было соединить такое истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой?
В настоящую
минуту я не стану читать
этих писем.
— Еще две
минуты, милый Иван Федорович, если позволишь, — с достоинством обернулась к своему супругу Лизавета Прокофьевна, — мне кажется, он весь
в лихорадке и просто бредит; я
в этом убеждена по его глазам; его так оставить нельзя. Лев Николаевич! мог бы он у тебя ночевать, чтоб его
в Петербург не тащить сегодня? Cher prince, [Дорогой князь (фр.).] вы скучаете? — с чего-то обратилась она вдруг к князю Щ. — Поди сюда, Александра, поправь себе волосы, друг мой.
Князю казалось иногда, что Ганя, может быть, и желал с своей стороны самой полной и дружеской искренности; теперь, например, чуть только он вошел, князю тотчас же показалось, что Ганя
в высшей степени убежден, что
в эту самую
минуту настала пора разбить между ними лед на всех пунктах.
— Вы ужасный скептик, князь, —
минуты чрез две прибавил Коля, — я замечаю, что с некоторого времени вы становитесь чрезвычайный скептик; вы начинаете ничему не верить и всё предполагать… а правильно я употребил
в этом случае слово «скептик»?
На террасе уже было довольно темно, князь не разглядел бы
в это мгновение ее лица совершенно ясно. Чрез
минуту, когда уже они с генералом выходили с дачи, он вдруг ужасно покраснел и крепко сжал свою правую руку.
Как
это странно!» — проговорил он чрез
минуту даже с какою-то грустью:
в сильные
минуты ощущения радости ему всегда становилось грустно, он сам не знал отчего.
Кроме того,
в действительном существовании
этого «важного дела», по которому звали его, он не усомнился ни на одну
минуту, но совсем почти не думал об
этом важном деле теперь, до того, что даже не чувствовал ни малейшего побуждения думать о нем.
— Вот
в чем беда, — задумался на
минуту князь, — вы хотите подождать, пока они разойдутся, а ведь бог знает, когда
это будет. Не лучше ли нам теперь сойти
в парк; они, право, подождут; я извинюсь.
— Ни-ни, я имею свои причины, чтобы нас не заподозрили
в экстренном разговоре с целью; тут есть люди, которые очень интересуются нашими отношениями, — вы не знаете
этого, князь? И гораздо лучше будет, если увидят, что и без того
в самых дружелюбнейших, а не
в экстренных только отношениях, — понимаете? Они часа через два разойдутся; я у вас возьму
минут двадцать, ну — полчаса…
Но он узнал
это только потом;
в настоящую же
минуту был не очень заметлив.
Князь выпил всего два или три бокала и был только весел. Привстав из-за стола, он встретил взгляд Евгения Павловича, вспомнил о предстоящем между ними объяснении и улыбнулся приветливо. Евгений Павлович кивнул ему головой и вдруг показал на Ипполита, которого пристально наблюдал
в эту самую
минуту. Ипполит спал, протянувшись на диване.
Чтение наконец началось.
В начале,
минут с пять, автор неожиданной статьи всё еще задыхался и читал бессвязно и неровно; но потом голос его отвердел и стал вполне выражать смысл прочитанного. Иногда только довольно сильный кашель прерывал его; с половины статьи он сильно охрип; чрезвычайное одушевление, овладевавшее им все более и более по мере чтения, под конец достигло высшей степени, как и болезненное впечатление на слушателей. Вот вся
эта «статья...
Но когда я,
в марте месяце, поднялся к нему наверх, чтобы посмотреть, как они там „заморозили“, по его словам, ребенка, и нечаянно усмехнулся над трупом его младенца, потому что стал опять объяснять Сурикову, что он „сам виноват“, то у
этого сморчка вдруг задрожали губы, и он, одною рукой схватив меня за плечо, другою показал мне дверь и тихо, то есть чуть не шепотом, проговорил мне: „Ступайте-с!“ Я вышел, и мне
это очень понравилось, понравилось тогда же, даже
в ту самую
минуту, как он меня выводил; но слова его долго производили на меня потом, при воспоминании, тяжелое впечатление какой-то странной, презрительной к нему жалости, которой бы я вовсе не хотел ощущать.
Даже
в минуту такого оскорбления (я ведь чувствую же, что я оскорбил его, хоть и не имел
этого намерения), даже
в такую
минуту этот человек не мог разозлиться!
Что мне во всей
этой красоте, когда я каждую
минуту, каждую секунду должен и принужден теперь знать, что вот даже
эта крошечная мушка, которая жужжит теперь около меня
в солнечном луче, и та даже во всем
этом пире и хоре участница, место знает свое, любит его и счастлива, а я один выкидыш, и только по малодушию моему до сих пор не хотел понять
это!
Есть
в крайних случаях та степень последней цинической откровенности, когда нервный человек, раздраженный и выведенный из себя, не боится уже ничего и готов хоть на всякий скандал, даже рад ему; бросается на людей, сам имея при
этом не ясную, но твердую цель непременно
минуту спустя слететь с колокольни и тем разом разрешить все недоумения, если таковые при
этом окажутся.
Он быстро схватил со стола бокал, рванулся с места и
в одно мгновение подошел к сходу с террасы. Князь побежал было за ним, но случилось так, что, как нарочно,
в это самое мгновение Евгений Павлович протянул ему руку прощаясь. Прошла одна секунда, и вдруг всеобщий крик раздался на террасе. Затем наступила
минута чрезвычайного смятения.
—
Это был только сон, — задумчиво проговорил он, — странно, что
в этакую
минуту такой сон… Садитесь.
— То есть,
это… как вам сказать?
Это очень трудно сказать. Только ему, наверно, хотелось, чтобы все его обступили и сказали ему, что его очень любят и уважают, и все бы стали его очень упрашивать остаться
в живых. Очень может быть, что он вас имел всех больше
в виду, потому что
в такую
минуту о вас упомянул… хоть, пожалуй, и сам не знал, что имеет вас
в виду.
В таких случаях, чем более она краснела, тем более, казалось, и сердилась на себя за
это, что видимо выражалось
в ее сверкавших глазах; обыкновенно,
минуту спустя, она уже переносила свой гнев на того, с кем говорила, был или не был тот виноват, и начинала с ним ссориться.
— Любовное письмо? Мое письмо — любовное!
Это письмо самое почтительное,
это письмо из сердца моего вылилось
в самую тяжелую
минуту моей жизни! Я вспомнил тогда о вас, как о каком-то свете… я…
Вы сказали сейчас, что написали
это письмо
в самую тяжелую
минуту вашей жизни…