Конечно, ему всех труднее говорить об этом, но если Настасья Филипповна захотела бы допустить в нем, в Тоцком, кроме эгоизма и желания устроить свою собственную участь, хотя несколько желания добра и ей, то поняла бы, что ему давно странно и даже тяжело смотреть на ее одиночество: что тут один только неопределенный мрак, полное неверие в обновление жизни, которая так прекрасно могла бы воскреснуть
в любви и в семействе и принять таким образом новую цель; что тут гибель способностей, может быть, блестящих, добровольное любование своею тоской, одним словом, даже некоторый романтизм, не достойный ни здравого ума, ни благородного сердца Настасьи Филипповны.
Неточные совпадения
Между прочим, он принял систему не торопить дочерей своих замуж, то есть не «висеть у них над душой» и не беспокоить их слишком томлением своей родительской
любви об их счастии, как невольно и естественно происходит сплошь да рядом даже
в самых умных семействах,
в которых накопляются взрослые дочери.
Она допускала, однако ж, и дозволяла ему
любовь его, но настойчиво объявила, что ничем не хочет стеснять себя; что она до самой свадьбы (если свадьба состоится) оставляет за собой право сказать «нет», хотя бы
в самый последний час; совершенно такое же право предоставляет и Гане.
Мне кажется, для них была ужасным наслаждением моя
любовь к Мари, и вот
в этом одном, во всю тамошнюю жизнь мою, я и обманул их.
В эти пять лет ее петербургской жизни было одно время, вначале, когда Афанасий Иванович особенно не жалел для нее денег; он еще рассчитывал тогда на ее
любовь и думал соблазнить ее, главное, комфортом и роскошью, зная, как легко прививаются привычки роскоши и как трудно потом отставать от них, когда роскошь мало-помалу обращается
в необходимость.
— Ни-ни-ни! Типун, типун… — ужасно испугался вдруг Лебедев и, бросаясь к спавшему на руках дочери ребенку, несколько раз с испуганным видом перекрестил его. — Господи, сохрани, господи, предохрани! Это собственный мой грудной ребенок, дочь
Любовь, — обратился он к князю, — и рождена
в законнейшем браке от новопреставленной Елены, жены моей, умершей
в родах. А эта пигалица есть дочь моя Вера,
в трауре… А этот, этот, о, этот…
А мне на мысль пришло, что если бы не было с тобой этой напасти, не приключилась бы эта
любовь, так ты, пожалуй, точь-в-точь как твой отец бы стал, да и
в весьма скором времени.
— Сироты, сироты! — таял он, подходя. — И этот ребенок на руках ее — сирота, сестра ее, дочь
Любовь, и рождена
в наизаконнейшем браке от новопреставленной Елены, жены моей, умершей тому назад шесть недель,
в родах, по соизволению господню… да-с… вместо матери, хотя только сестра и не более, как сестра… не более, не более…
Поэту хотелось, кажется, совокупить
в один чрезвычайный образ все огромное понятие средневековой рыцарской платонической
любви какого-нибудь чистого и высокого рыцаря; разумеется, всё это идеал.
Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную
любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других,
в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова «
любовь к отечеству» стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили, как вредное и ничтожное.
Если бы кто сказал ему
в эту минуту, что он влюбился, влюблен страстною
любовью, то он с удивлением отверг бы эту мысль и, может быть, даже с негодованием.
— Мне кажется, вы ко мне несправедливы, — сказал он, — ведь я ничего не нахожу дурного
в том, что он так думал, потому что все склонны так думать; к тому же, может быть, он и не думал совсем, а только этого хотел… ему хотелось
в последний раз с людьми встретиться, их уважение и
любовь заслужить; это ведь очень хорошие чувства, только как-то всё тут не так вышло; тут болезнь и еще что-то! Притом же у одних всё всегда хорошо выходит, а у других ни на что не похоже…
— Я не могу так пожертвовать собой, хоть я и хотел один раз и… может быть, и теперь хочу. Но я знаю наверно, что она со мной погибнет, и потому оставляю ее. Я должен был ее видеть сегодня
в семь часов; я, может быть, не пойду теперь.
В своей гордости она никогда не простит мне
любви моей, — и мы оба погибнем! Это неестественно, но тут всё неестественно. Вы говорите, она любит меня, но разве это
любовь? Неужели может быть такая
любовь, после того, что я уже вытерпел! Нет, тут другое, а не
любовь!
Хоть
любовь и равняет людей, но не беспокойтесь, я вас к себе не приравнивала, даже
в самой затаенной мысли моей.
В отвлеченной
любви к человечеству любишь почти всегда одного себя.
Рассказывали, хотя слухи были и не совершенно точные, что Гавриле Ардалионовичу и тут ужасно не посчастливилось; что, улучив время, когда Варвара Ардалионовна бегала к Лизавете Прокофьевне, он, наедине с Аглаей, вздумал было заговорить о
любви своей; что, слушая его, Аглая, несмотря на всю свою тоску и слезы, вдруг расхохоталась и вдруг предложила ему странный вопрос: сожжет ли он,
в доказательство своей
любви, свой палец сейчас же на свечке?
— И
в то же время уверяли
в своей
любви Аглаю Ивановну?
Они расстались. Евгений Павлович ушел с убеждениями странными: и, по его мнению, выходило, что князь несколько не
в своем уме. И что такое значит это лицо, которого он боится и которое так любит! И
в то же время ведь он действительно, может быть, умрет без Аглаи, так что, может быть, Аглая никогда и не узнает, что он ее до такой степени любит! Ха-ха! И как это любить двух? Двумя разными
любвями какими-нибудь? Это интересно… бедный идиот! И что с ним будет теперь?
Неточные совпадения
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О ты, что
в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою
любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
Хлестаков. Нет, я влюблен
в вас. Жизнь моя на волоске. Если вы не увенчаете постоянную
любовь мою, то я недостоин земного существования. С пламенем
в груди прошу руки вашей.
Хлестаков (
в сторону).А она тоже очень аппетитна, очень недурна. (Бросается на колени.)Сударыня, вы видите, я сгораю от
любви.
В работу полагаю я, // Всю
в деточек
любовь!
Запомнил Гриша песенку // И голосом молитвенным // Тихонько
в семинарии, // Где было темно, холодно, // Угрюмо, строго, голодно, // Певал — тужил о матушке // И обо всей вахлачине, // Кормилице своей. // И скоро
в сердце мальчика // С
любовью к бедной матери //
Любовь ко всей вахлачине // Слилась, — и лет пятнадцати // Григорий твердо знал уже, // Кому отдаст всю жизнь свою // И за кого умрет.