Неточные совпадения
В это время вдруг отворилась
дверь из кабинета, и какой-то военный, с портфелем
в руке, громко говоря и откланиваясь, вышел оттуда.
— Да что дома? Дома всё состоит
в моей воле, только отец, по обыкновению, дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с ним уж и не говорю, но, однако ж,
в тисках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы
дверь. Мать всё, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал, наконец, что я господин своей судьбы и
в доме желаю, чтобы меня… слушались. Сестре по крайней мере всё это отчеканил, при матери.
— Князь, сделайте одолжение, зайдите ко мне
в гостиную, — позвала Нина Александровна, сама уже явившаяся у
дверей.
Проходя близко мимо выходных
дверей на лестницу, он услышал и заметил, что за
дверьми кто-то старается изо всех сил позвонить
в колокольчик; но
в колокольчике, должно быть, что-то испортилось: он только чуть-чуть вздрагивал, а звука не было.
Князь снял запор, отворил
дверь и — отступил
в изумлении, весь даже вздрогнул: пред ним стояла Настасья Филипповна.
Князь воротился и глядел на нее как истукан; когда она засмеялась — усмехнулся и он, но языком все еще не мог пошевелить.
В первое мгновение, когда он отворил ей
дверь, он был бледен, теперь вдруг краска залила его лицо.
— Да и я бы насказал на вашем месте, — засмеялся князь Фердыщенке. — Давеча меня ваш портрет поразил очень, — продолжал он Настасье Филипповне, — потом я с Епанчиными про вас говорил… а рано утром, еще до въезда
в Петербург, на железной дороге, рассказывал мне много про вас Парфен Рогожин… И
в ту самую минуту, как я вам
дверь отворил, я о вас тоже думал, а тут вдруг и вы.
В прихожей стало вдруг чрезвычайно шумно и людно; из гостиной казалось, что со двора вошло несколько человек и все еще продолжают входить. Несколько голосов говорило и вскрикивало разом; говорили и вскрикивали и на лестнице, на которую
дверь из прихожей, как слышно было, не затворялась. Визит оказывался чрезвычайно странный. Все переглянулись; Ганя бросился
в залу, но и
в залу уже вошло несколько человек.
Наконец, когда, уже взойдя
в бельэтаж, остановились направо против
двери одной богатой квартиры, и генерал взялся за ручку колокольчика, князь решился окончательно убежать; но одно странное обстоятельство остановило его на минуту...
В эту минуту
в отворенные
двери выглянуло из комнат еще одно лицо, по-видимому, домашней экономки, может быть, даже гувернантки, дамы лет сорока, одетой
в темное платье. Она приблизилась с любопытством и недоверчивостью, услышав имена генерала Иволгина и князя Мышкина.
В четвертом этаже остановились пред низенькою
дверью. Генерал видимо робел и совал вперед князя.
Коля вошел первый. Какая-то дама, сильно набеленная и нарумяненная,
в туфлях,
в куцавейке и с волосами, заплетенными
в косички, лет сорока, выглянула из
дверей, и сюрприз генерала неожиданно лопнул. Только что дама увидала его, как немедленно закричала...
Сказав это, она села сама. Странный смех трепетал на губах ее. Она сидела молча,
в лихорадочном ожидании, и смотрела на
дверь.
— Да вон они, — отвечала отворившая
дверь кухарка с засученными по локоть рукавами, ткнув пальцем
в «гостиную».
— Да вы что все
в дырьях-то вышли? — сказала девушка. — Ведь тут за
дверью у вас лежит новешенький сюртук, не видели, что ли?
Всю ночь поминутно вскакивает, то окна смотрит, хорошо ли заперты, то
двери пробует,
в печку заглядывает, да этак
в ночь-то раз по семи.
Отворивший князю человек провел его без доклада и вел долго; проходили они и одну парадную залу, которой стены были «под мрамор», со штучным, дубовым полом и с мебелью двадцатых годов, грубою и тяжеловесною, проходили и какие-то маленькие клетушки, делая крючки и зигзаги, поднимаясь на две, на три ступени и на столько же спускаясь вниз, и наконец постучались
в одну
дверь.
Дверь отворил сам Парфен Семеныч; увидев князя, он до того побледнел и остолбенел на месте, что некоторое время похож был на каменного истукана, смотря своим неподвижным и испуганным взглядом и скривив рот
в какую-то
в высшей степени недоумевающую улыбку, — точно
в посещении князя он находил что-то невозможное и почти чудесное.
А я вот как
в спальню пойду, так
дверь и не запру за собой; вот как я тебя боюсь!
Над
дверью в следующую комнату висела одна картина, довольно странная по своей форме, около двух с половиной аршин
в длину и никак не более шести вершков
в высоту.
Не докладываясь, Рогожин прямо ввел князя
в одну небольшую комнату, похожую на гостиную, разгороженную лоснящеюся перегородкой, из красного дерева, с двумя
дверьми по бокам, за которою, вероятно, была спальня.
Беспрерывно осведомлялся, не нужно ли ему чего, и когда князь стал ему наконец замечать, чтоб он оставил его
в покое, послушно и безмолвно оборачивался, пробирался обратно на цыпочках к
двери и всё время, пока шагал, махал руками, как бы давая знать, что он только так, что он не промолвит ни слова, и что вот он уж и вышел, и не придет, и, однако ж, чрез десять минут или по крайней мере чрез четверть часа являлся опять.
— И вот, видишь, до чего ты теперь дошел! — подхватила генеральша. — Значит, все-таки не пропил своих благородных чувств, когда так подействовало! А жену измучил. Чем бы детей руководить, а ты
в долговом сидишь. Ступай, батюшка, отсюда, зайди куда-нибудь, встань за
дверь в уголок и поплачь, вспомни свою прежнюю невинность, авось бог простит. Поди-ка, поди, я тебе серьезно говорю. Ничего нет лучше для исправления, как прежнее с раскаянием вспомнить.
Но согласись, милый друг, согласись сам, какова вдруг загадка и какова досада слышать, когда вдруг этот хладнокровный бесенок (потому что она стояла пред матерью с видом глубочайшего презрения ко всем нашим вопросам, а к моим преимущественно, потому что я, черт возьми, сглупил, вздумал было строгость показать, так как я глава семейства, — ну, и сглупил), этот хладнокровный бесенок так вдруг и объявляет с усмешкой, что эта «помешанная» (так она выразилась, и мне странно, что она
в одно слово с тобой: «Разве вы не могли, говорит, до сих пор догадаться»), что эта помешанная «забрала себе
в голову во что бы то ни стало меня замуж за князя Льва Николаича выдать, а для того Евгения Павлыча из дому от нас выживает…»; только и сказала; никакого больше объяснения не дала, хохочет себе, а мы рот разинули, хлопнула
дверью и вышла.
Но когда я,
в марте месяце, поднялся к нему наверх, чтобы посмотреть, как они там „заморозили“, по его словам, ребенка, и нечаянно усмехнулся над трупом его младенца, потому что стал опять объяснять Сурикову, что он „сам виноват“, то у этого сморчка вдруг задрожали губы, и он, одною рукой схватив меня за плечо, другою показал мне
дверь и тихо, то есть чуть не шепотом, проговорил мне: „Ступайте-с!“ Я вышел, и мне это очень понравилось, понравилось тогда же, даже
в ту самую минуту, как он меня выводил; но слова его долго производили на меня потом, при воспоминании, тяжелое впечатление какой-то странной, презрительной к нему жалости, которой бы я вовсе не хотел ощущать.
Лестницы были прекоротенькие, число их было бесконечное, так что я ужасно задохся;
дверь отворили и затворили опять
в пятом этаже, я это угадал еще тремя лестницами ниже.
Мне отворила наконец одна баба, которая
в крошечной кухне вздувала самовар; она выслушала молча мои вопросы, ничего, конечно, не поняла и молча отворила мне
дверь в следующую комнату, тоже маленькую, ужасно низенькую, с скверною необходимою мебелью и с широкою огромною постелью под занавесками, на которой лежал «Терентьич» (так кликнула баба), мне показалось, хмельной.
Когда я сам встал, чтобы запереть за ним
дверь на ключ, мне вдруг припомнилась картина, которую я видел давеча у Рогожина,
в одной из самых мрачных зал его дома, над
дверями.
Я думаю, что был уже час первый
в начале; я совершенно не спал и лежал с открытыми глазами; вдруг
дверь моей комнаты отворилась, и вошел Рогожин.
Он вошел, затворил
дверь, молча посмотрел на меня и тихо прошел
в угол к тому столу, который стоит почти под самою лампадкой.
На другое утро я проснулся, когда стучались
в мою
дверь,
в десятом часу.
Войдя
в свой дом, Лизавета Прокофьевна остановилась
в первой же комнате; дальше она идти не могла и опустилась на кушетку, совсем обессиленная, позабыв даже пригласить князя садиться. Это была довольно большая зала, с круглым столом посредине, с камином, со множеством цветов на этажерках у окон и с другою стеклянною
дверью в сад,
в задней стене. Тотчас же вошли Аделаида и Александра, вопросительно и с недоумением смотря на князя и на мать.
Но опять отворилась
дверь, и вошел Коля. Князь точно обрадовался, что пришлось положить назад
в карман письма и удалить минуту.
Он подождал и отворил
дверь в залу.
«Эта
дверь никогда у них не затворялась», — мелькнуло
в нем, но и зала была пуста;
в ней было совсем почти темно.
Вдруг отворилась
дверь, и вошла Александра Ивановна со свечой
в руках.
Очевидно, она проходила только чрез комнату, из одной
двери в другую, совсем не думая застать кого-нибудь.
Но шум быстро приближался,
дверь вдруг распахнулась, и старик Иволгин,
в гневе, багровый, потрясенный, вне себя, тоже набросился на Птицына. За стариком следовали Нина Александровна, Коля и сзади всех Ипполит.
Стали мы наконец выходить из комнаты, я
дверь нарочно отпертою и оставляю; он таки поколебался, хотел что-то сказать, вероятно, за бумажник с такими деньгами испугался, но ужасно вдруг рассердился и ничего не сказал-с; двух шагов по улице не прошли, он меня бросил и ушел
в другую сторону.
Князь вскочил
в такой ярости, что Лебедев пустился было бежать; но, добежав до
двери, приостановился, выжидая, не будет ли милости.
Только что коляска отъехала,
дверь тотчас же отворилась
в другой раз, и поджидавший Рогожин впустил князя и Аглаю и запер за ними
дверь.
Но только это и успел выговорить, онемев под ужасным взглядом Аглаи.
В этом взгляде выразилось столько страдания и
в то же время бесконечной ненависти, что он всплеснул руками, вскрикнул и бросился к ней, но уже было поздно! Она не перенесла даже и мгновения его колебания, закрыла руками лицо, вскрикнула: «Ах, боже мой!» — и бросилась вон из комнаты, за ней Рогожин, чтоб отомкнуть ей задвижку у
дверей на улицу.
Князь застал невесту запертою
в спальне,
в слезах,
в отчаянии,
в истерике; она долго ничего не слыхала, что говорили ей сквозь запертую
дверь, наконец отворила, впустила одного князя, заперла за ним
дверь и пала пред ним на колени.
Вера обещалась; князь начал с жаром просить ее никому об этом не сообщать; она пообещалась и
в этом, и, наконец, когда уже совсем отворила
дверь, чтобы выйти, князь остановил ее еще
в третий раз, взял за руки, поцеловал их, потом поцеловал ее самое
в лоб и с каким-то «необыкновенным» видом выговорил ей: «До завтра!» Так по крайней мере передавала потом Вера.
Поутру она несколько ободрилась, когда
в восьмом часу по уговору постучалась
в его
дверь и возвестила ему, что машина
в Петербург уйдет через четверть часа; ей показалось, что он отворил ей совершенно бодрый и даже с улыбкой.
Час спустя он уже был
в Петербурге, а
в десятом часу звонил к Рогожину. Он вошел с парадного входа, и ему долго не отворяли. Наконец, отворилась
дверь из квартиры старушки Рогожиной, и показалась старенькая, благообразная служанка.
На этот раз не только не отворили у Рогожина, но не отворилась даже и
дверь в квартиру старушки. Князь сошел к дворнику и насилу отыскал его на дворе; дворник был чем-то занят и едва отвечал, едва даже глядел, но все-таки объявил положительно, что Парфен Семенович «вышел с самого раннего утра, уехал
в Павловск и домой сегодня не будет».
В руках его уже был ключ. Поднимаясь по лестнице, он обернулся и погрозил князю, чтобы тот шел тише, тихо отпер
дверь в свои комнаты, впустил князя, осторожно прошел за ним, запер
дверь за собой и положил ключ
в карман.
По крайней мере, когда, уже после многих часов, отворилась
дверь и вошли люди, то они застали убийцу
в полном беспамятстве и горячке.