— Правда, чиновник! — ответил Рогожин, — правда, пьяная душа! Эх, куда ни шло. Настасья Филипповна! — вскричал он, глядя на нее как полоумный, робея и вдруг ободряясь до дерзости, — вот восемнадцать тысяч! — И он шаркнул пред ней на столик пачку в белой бумаге, обернутую накрест шнурками. — Вот! И… и еще будет!
— Восемнадцать тысяч, мне? Вот сейчас мужик и скажется! — прибавила она вдруг с наглою фамильярностью и привстала с дивана, как бы собираясь ехать. Ганя с замиранием сердца наблюдал всю сцену.
— Так сорок же тысяч, сорок, а не восемнадцать, — закричал Рогожин. — Ванька Птицын и Бискуп к семи часам обещались сорок тысяч представить. Сорок тысяч! Все на стол.
Ипполит был очень молодой человек, лет семнадцати, может быть и восемнадцати, с умным, но постоянно раздраженным выражением лица, на котором болезнь положила ужасные следы.
Красивая борзая собака с голубым ошейником вбежала в гостиную, стуча ногтями по полу, а вслед за нею вошла девушка лет восемнадцати, черноволосая и смуглая, с несколько круглым, но приятным лицом, с небольшими темными глазами. Она держала в руках корзину, наполненную цветами.
Потом тотчас больница (и это всегда у тех, которые у матерей живут очень честных и тихонько от них пошаливают), ну а там… а там опять больница… вино… кабаки… и еще больница… года через два-три — калека, итого житья ее девятнадцать аль восемнадцать лет от роду всего-с…
Когда мне исполнилось восемнадцать лет и мне предстояло встать на военный учёт, я попросил предоставить мне статус отказника от военной службы по соображениям совести.
Прошло уже восемнадцать лет, но я не представляю свою жизнь без запаха типографской краски от страниц нового издания и ощущения тяжести очередного тома в руке.
Когда отцу исполнилось восемнадцать лет, дед затеял раздел имущества, но семья продолжала жить вместе.
Когда мне исполнилось восемнадцать лет и мне предстояло встать на военный учёт, я попросил предоставить мне статус отказника от военной службы по соображениям совести.
Прошло уже восемнадцать лет, но я не представляю свою жизнь без запаха типографской краски от страниц нового издания и ощущения тяжести очередного тома в руке.