Неточные совпадения
В
одном из таких веселых и довольных собою городков, с самым милейшим населением, воспоминание о котором останется неизгладимым в моем сердце, встретил я Александра Петровича Горянчикова, поселенца, родившегося в России дворянином и помещиком, потом сделавшегося ссыльнокаторжным второго разряда, за убийство жены своей, и, по истечении определенного ему законом десятилетнего термина каторги, смиренно и неслышно доживавшего свой век в городке
К. […в городке
К. — Имеется в виду Кузнецк, где не раз бывал Достоевский в годы отбывания им солдатской службы в Сибири.] поселенцем.
Он собственно приписан был
к одной подгородной волости; но жил в городе, имея возможность добывать в нем хоть какое-нибудь пропитание обучением детей.
Помню я тоже, как однажды
одного арестанта, прежде зажиточного сибирского мужика, раз под вечер позвали
к воротам.
Один раз, на работе, девчонка-калашница, подошедшая
к арестантам, долго всматривалась в меня и потом вдруг захохотала.
Я помню, как
одного из таких арестантов, человека бесстрашного и решительного, известного начальству своими зверскими наклонностями, за какое-то преступление позвали раз
к наказанию.
Готовились
к поверке; начало рассветать; в кухне набралась густая толпа народу, не в прорез. Арестанты толпились в своих полушубках и в половинчатых шапках у хлеба, который резал им
один из кашеваров. Кашевары выбирались артелью, в каждую кухню по двое. У них же сохранялся и кухонный нож для резания хлеба и мяса, на всю кухню
один.
В каторге было несколько человек из дворян. Во-первых, человек пять поляков. Об них я поговорю когда-нибудь особо. Каторжные страшно не любили поляков, даже больше, чем ссыльных из русских дворян. Поляки (я говорю об
одних политических преступниках) были с ними как-то утонченно, обидно вежливы, крайне несообщительны и никак не могли скрыть перед арестантами своего
к ним отвращения, а те понимали это очень хорошо и платили той же монетою.
У таких людей остается, в виде капитала, в целости
одна только спина; она может еще служить
к чему-нибудь, и вот этот-то последний капитал промотавшийся гуляка и решается пустить в оборот.
Ни
одного крика на Газина! — до такой степени была сильна в них ненависть
к нам!
Я знал
одного арестанта, молодого человека, убийцу, из солдат, приговоренного
к полному числу палок. […
к полному числу палок.
Есть натуры до того прекрасные от природы, до того награжденные богом, что даже
одна мысль о том, что они могут когда-нибудь измениться
к худшему, вам кажется невозможною.
Одно только: он, как мне кажется и сколько я мог догадаться, принадлежал
к тому же товариществу, как и Сироткин, и принадлежал единственно по своей забитости и безответности.
Одним словам — тут артельное, общее дело, а потому и партия
к этому делу очень строга.
Вот краткая его история: не докончив нигде курса и рассорившись в Москве с родными, испугавшимися развратного его поведения, он прибыл в Петербург и, чтоб добыть денег, решился на
один подлый донос, то есть решился продать кровь десяти человек, для немедленного удовлетворения своей неутолимой жажды
к самым грубым и развратным наслаждениям, до которых он, соблазненный Петербургом, его кондитерскими и Мещанскими, сделался падок до такой степени, что, будучи человеком неглупым, рискнул на безумное и бессмысленное дело.
К деньгам арестант жаден до судорог, до омрачения рассудка, и если действительно бросает их, как щепки, когда кутит, то бросает за то, что считает еще
одной степенью выше денег.
— И кто догадался ломать эту барку? — промолвил
один как бы про себя, ни
к кому, впрочем, не обращаясь. — Щепок, что ль, захотелось?
Но чуть ли еще не тяжелей было, когда на бесконечной белой пелене снега ярко сияло солнце; так бы и улетел куда-нибудь в эту степь, которая начиналась на другом берегу и расстилалась
к югу
одной непрерывной скатертью тысячи на полторы верст.
Майор подошел
к нему на
один шаг расстояния: Исай Фомич оборотился задом
к своему столику и прямо в лицо майору начал читать нараспев свое торжественное пророчество, размахивая руками.
А меж тем услыхал от
одной кумы (старая была, тоже прачка,
к которой Луиза иногда хаживала), что немец про нашу любовь знает, потому-то и решил поскорей свататься.
Иные ходили с заботливым и суетливым видом единственно потому, что и другие были суетливы и заботливы, и хоть иным, например, ниоткуда не предстояло получить денег, но они смотрели так, как будто и они тоже получат от кого-нибудь деньги;
одним словом, все как будто ожидали
к завтрашнему дню какой-то перемены, чего-то необыкновенного.
Устроив свои дела в кухне, Аким Акимыч приступил
к своему облачению, оделся со всем приличием и торжественностью, не оставив ни
одного крючочка незастегнутым, и, одевшись, тотчас же приступил
к настоящей молитве.
Эти бездарные исполнители закона решительно не понимают, да и не в состоянии понять, что
одно буквальное исполнение его, без смысла, без понимания духа его, прямо ведет
к беспорядкам, да и никогда
к другому не приводило.
Петров уверял, что меня пустят на
одно из первых мест, как бы ни был набит битком театр, на том основании, что я, как богаче других, вероятно, и больше дам, а
к тому же и толку больше ихнего знаю.
Вот
один подталкивает товарища и наскоро сообщает ему свои впечатления, даже не заботясь и, пожалуй, не видя, кто стоит подле него; другой, при какой-нибудь смешной сцене, вдруг с восторгом оборачивается
к толпе, быстро оглядывает всех, как бы вызывая всех смеяться, машет рукой и тотчас же опять жадно обращается
к сцене.
Одним словом, пьеса кончилась
к самому полному и всеобщему удовольствию.
Помню, все были заняты
одним особенным обстоятельством: из арестантских разговоров я узнал, что в тот же вечер приведут
к нам
одного подсудимого, которого в эту минуту наказывают шпицрутенами.
Но если уж спрошено раз: «Для чего?», и так как уж пришлось
к слову, то не могу не вспомнить теперь и еще об
одном недоумении, столько лет торчавшем передо мной в виде самого загадочного факта, на который я тоже никаким образом не мог подыскать ответа.
Но, кроме того, что тут есть
одно чрезвычайно важное обстоятельство, совершенно не относящееся
к медицине, именно: всеобщее недоверие всего простолюдья ко всему, что носит на себе печать административного, форменного; кроме того, народ запуган и предубежден против госпиталей разными страхами, россказнями, нередко нелепыми, но иногда имеющими свое основание.
Помню, с
одним из таких употреблена была особенная строгость, жестокость даже, чтоб склонить его
к выписке.
Прибавлю
к этому
одно: удивлялся я всегда тому необыкновенному добродушию, тому беззлобию, с которым рассказывали все эти битые о том, как их били, и о тех, кто их бил.
Вот выводят арестанта
к наказанию; Жеребятников экзекутором;
один взгляд на длинный выстроенный ряд людей с толстыми палками уже вдохновляет его.
— Видишь что, любезный, — говорит он, — накажу я тебя как следует, потому ты и стоишь того. Но вот что я для тебя, пожалуй, сделаю:
к прикладам я тебя не привяжу.
Один пойдешь, только по-новому: беги что есть силы через весь фрунт! Тут хоть и каждая палка ударит, да ведь дело-то будет короче, как думаешь? Хочешь испробовать?
Несколько другим образом, в другом тоне и духе, рассказывали у нас об
одном поручике Смекалове, исполнявшем должность командира при нашем остроге, прежде еще чем назначили
к этой должности нашего плац-майора.
Одним словом, право телесного наказания, данное
одному над другим, есть
одна из язв общества, есть
одно из самых сильных средств для уничтожения в нем всякого зародыша, всякой попытки гражданственности и полное основание
к непременному и неотразимому его разложению.
Откуда же этот почти суеверный страх
к одному палачу и такое равнодушие, чуть не одобрение
к другому?
Для того ли, чтоб сразу приучить жертву
к дальнейшим ударам, по тому расчету, что после очень трудного удара уже не так мучительны покажутся легкие, или тут просто желание пофорсить перед жертвой, задать ей страху, огорошить ее с первого раза, чтоб понимала она, с кем дело имеет, показать себя,
одним словом.
Иные менялись порциями, так что порция, подходящая
к одной болезни, переходила
к совершенно другой.
— Кто? Известно кто, исправник. Это, братцы, по бродяжеству было. Пришли мы тогда в
К., а было нас двое, я да другой, тоже бродяга, Ефим без прозвища. По дороге мы у
одного мужика в Толминой деревне разжились маненько. Деревня такая есть, Толмина. Ну, вошли, да и поглядываем: разжиться бы и здесь, да и драло. В поле четыре воли, а в городе жутко — известно. Ну, перво-наперво зашли в кабачок. Огляделись. Подходит
к нам
один, прогорелый такой, локти продраны, в немецком платье. То да се.
Так и чувствуешь уже по
одному отдаленному шепоту, что всё, об чем он рассказывает, никогда
к нему опять не воротится, а сам он, рассказчик, — ломоть отрезанный; другой слушает.
Один рассказывал с жаром, полулежа на постели, приподняв голову и вытянув по направлению
к товарищу шею.
Иной даже женится, заводит детей, лет пять живет на
одном месте и вдруг в
одно прекрасное утро исчезает куда-нибудь, оставляя в недоумении жену, детей и всю волость,
к которой приписан.
Только, бывало, загремит барабан и двинется каторга
к выходу, наши гуси с криком бегут за нами, распустив свои крылья,
один за другим выскакивают через высокий порог из калитки и непременно отправляются на правый фланг, где и выстраиваются, ожидая окончания разводки.
Когда на него насмотрелись и стали расходиться, он отковылял, хромая, прискакивая на
одной ноге и помахивая здоровым крылом, в самый дальний конец острога, где забился в углу, плотно прижавшись
к палям.
Без какой-нибудь цели и стремления
к ней не живет ни
один жив человек.
Впрочем, вот я теперь силюсь подвести весь наш острог под разряды; но возможно ли это? Действительность бесконечно разнообразна, сравнительно со всеми, даже и самыми хитрейшими, выводами отвлеченной мысли, и не терпит резких и крупных различений. Действительность стремится
к раздроблению. Жизнь своя особенная была и у нас, хоть какая-нибудь, да все же была, и не
одна официальная, а внутренняя, своя собственная жизнь.
Однажды, в это же лето, уже
к августу месяцу, в будний ясный и жаркий день, в первом часу пополудни, когда по обыкновению все отдыхали перед послеобеденной работой, вдруг вся каторга поднялась, как
один человек, и начала строиться на острожном дворе.
Пионер чуть не заплакал, провожая меня и товарища моего из острога, и когда мы потом, уже по выходе, еще целый месяц жили в этом городе, в
одном казенном здании, он почти каждый день заходил
к нам, так только, чтоб поглядеть на нас.