Неточные совпадения
А между
тем она очень молчалива на эти секреты и расскажет их разве уж в крайнем случае, и
то не иначе как
самым коротким приятельницам.
Один немецкий ученый, нарочно приезжавший из Карльсруэ исследовать особенный род червячка с рожками, который водится в нашей губернии, и написавший об этом червячке четыре
тома in quarto [в одну четверть листа (лат.)], так был обворожен приемом и любезностию Марьи Александровны, что до сих пор ведет с ней почтительную и нравственную переписку и из
самого Карльсруэ.
Разумеется, прежде всего нужно объяснить: что удивительного в
том, что в город въехал князь К. и остановился у Марьи Александровны, — а для этого, конечно, нужно сказать несколько слов и о
самом князе К. Так я и сделаю.
Человек он был к
тому же добрейший, разумеется, не без некоторых особенных княжеских замашек, которые, впрочем, в Мордасове считались принадлежностию
самого высшего общества, а потому, вместо досады, производили даже эффект.
Что же касается до
самого князя,
то узнали, что дни его проходят почти сплошь за туалетом, в примеривании париков и фраков; что остальное время он проводит с Степанидой Матвеевной, играет с ней в свои козыри, гадает на картах, изредка выезжая погулять верхом на смирной английской кобыле, причем Степанида Матвеевна непременно сопровождает его в крытых дрожках, на всякий случай, — потому что князь ездит верхом более из кокетства, а
сам чуть держится на седле.
Мы в доме Марьи Александровны, на Большой улице, в
той самой комнате, которую хозяйка, в торжественных случаях, называет своим салоном.
Не говорю уж о
том милом сюрпризе, который вы сделали нам, мне и Зине, приехав двумя неделями раньше обещанного; это уж
само собой!
Думаю: верно, это
тот самый князь!
Рекомендуюсь; он в восхищении, обнимает меня, а между
тем сам весь дрожит от испуга и плачет, ей-богу, плачет: я видел это собственными глазами!
В глазу его стеклышко, в
том самом глазу, который и без
того стеклянный.
— Я и
сам, мой друг, этому же приписываю и нахожу этот случай даже по-лез-ным; так что я решился простить моего Фео-фи-ла. Знаешь что? мне кажется, он не покушался на мою жизнь; ты думаешь? Притом же он и без
того был недавно наказан, когда ему бороду сбрили.
Эта дверь — одна из трех дверей
той самой комнаты, где остались теперь Зина и ее маменька, — всегда наглухо заперта и заколочена.
И потому кто может обвинить меня теперь, и прежде всего можешь ли ты обвинить меня за
то, что я нахожу союз с князем
самым спасительным,
самым необходимым для тебя делом в теперешнем твоем положении?
— И если б ты знала, как я понимаю твое отвращение, друг мой! Ужасно поклясться перед алтарем божиим в любви к
тому, кого не можешь любить! Ужасно принадлежать
тому, кого даже не уважаешь! А он потребует твоей любви; он для
того и женится, я это знаю по взглядам его на тебя, когда ты отвернешься. Каково ж притворяться! Я
сама двадцать пять лет это испытываю. Твой отец погубил меня. Он, можно сказать, высосал всю мою молодость, и сколько раз ты видела слезы мои!..
— Боже мой, какой вздор! Но уверяю вас, что вы ошиблись в
самом начале, в
самом первом, главном! Знайте, что я не хочу собою жертвовать неизвестно для чего! Знайте, что я вовсе не хочу замуж, ни за кого, и останусь в девках! Вы два года ели меня за
то, что я не выхожу замуж. Ну что ж? придется с этим вам примириться. Не хочу, да и только! Так и будет!
Наконец, если даже он и не выздоровеет,
то умрет счастливый, примиренный с собою, на руках твоих, потому что ты
сама можешь быть при нем в эти минуты, уверенный в любви твоей, прощенный тобою, под сенью мирт, лимонов, под лазуревым, экзотическим небом!
— Ну, ну, душка, не сердись! Я только к
тому, что они
сами каждый божий день пакости строят, а тут ты всего-то какой-нибудь один разочек в жизни… да и что я, дура! Вовсе не пакость! Какая тут пакость? Напротив, это даже преблагородно. Я решительно докажу тебе это, Зиночка. Во-первых, повторяю, все оттого, с какой точки зрения смотреть…
Всего удивительнее, что он начал распространяться именно в
то самое время, когда Марья Александровна приступила к своему давешнему разговору с Зиной об этом же
самом предмете.
Вас знают наизусть, знают даже
то, чего вы
сами про себя не знаете.
Была она этим людям как-то не пара, не ровня и, может быть,
сама не замечая
того, вела себя перед ними невыносимо надменно.
Она просто арестовала князя, уже подъезжавшего к дому ее соперницы, и, несмотря ни на что, а вместе с
тем и на доводы
самого Мозглякова, испугавшегося скандалу, пересадила старичка в свою карету.
За обедом он болтал без умолку, был чрезвычайно весел, острил, каламбурил, рассказывал анекдоты, которые не доканчивал или с одного перескакивал на другой,
сам не замечая
того.
Ошеломленный Павел Александрович бросил шубу и на цыпочках отправился за Настасьей Петровной. Она привела его в
тот самый чуланчик, откуда утром подглядывала и подслушивала.
Да, князь, — это про
ту самую вашу хваленую Наталью Дмитриевну, которою вы так восхищаетесь.
— Да, помню… или, лучше сказать, я за-был. Нет, нет, прежний ро-манс,
тот самый, который она сейчас пе-ла! Я не хочу «L'hirondelle»! Я хочу
тот романс… — говорил князь, умоляя, как ребенок.
— O ma belle chвtelaine! [моя прекрасная владычица! (франц.)] — воскликнул он своим дребезжащим от старости и волнения голосом. — O ma charmante chвtelaine! [моя очаровательная владычица! (франц.)] О милое дитя мое! вы мне так много на-пом-нили… из
того, что давно прошло… Я тогда пел дуэты… с виконтессой… этот
самый романс… а теперь… Я не знаю, что уже те-перь…
Вы это
сами заметили, потому что
сами спрашивали меня: не сержусь ли я за
то, что вы раньше приехали?
— Друг мой! — отвечала Марья Александровна, — вы позволите мне все еще называть вас этим именем, потому что у вас нет лучшего друга, как я; друг мой! вы страдаете, вы измучены, вы уязвлены в
самое сердце — и потому не удивительно, что вы говорите со мной в таком тоне. Но я решаюсь открыть вас все, все мое сердце,
тем скорее, что я
сама себя чувствую несколько виноватой перед вами. Садитесь же, поговорим.
— Хорошо. Я
сама узнаю. Я сказала, Поль, что я перед вами виновата. Но если вы разберете все, все обстоятельства,
то увидите, что если я и виновата,
то единственно
тем, что вам же желала возможно больше добра.
— Спешить, спешить! — вскричала она, встрепенувшись. — В ней главная беда, главная опасность, и если все эти мерзавцы нас не оставят одних, раззвонят по городу, — что, уж верно, и сделано, —
то все пропало! Она не выдержит этой всей кутерьмы и откажется. Во что бы
то ни стало и немедленно надо увезти князя в деревню! Слетаю
сама сперва, вытащу моего болвана и привезу сюда. Должен же он хоть на что-нибудь, наконец, пригодиться! А там
тот выспится — и отправимся! — Она позвонила.
— Что, что, что? Да ты здесь рассуждать научился! ах ты, мужик ты этакой! ах ты, сопляк! Ну, жаль, некогда мне теперь с тобой возиться, а
то бы я… Ну да потом припомню! Давай ему шляпу, Гришка! Давай ему шубу! Здесь без меня все эти три комнаты прибрать; да зеленую, угловую комнату тоже прибрать. Мигом щетки в руки! С зеркал снять чехлы, с часов тоже, да чтоб через час все было готово. Да
сам надень фрак, людям выдай перчатки, слышишь, Гришка, слышишь?
Но только что успела наша героиня выпрыгнуть на крыльцо, как вдруг увидела подъезжавшие к дому парные двуместные сани с верхом,
те самые, в которых обыкновенно разъезжала Анна Николаевна Антипова.
— Ах, боже мой! И в
самом деле, может быть, я и это тоже видел во сне! так что я теперь и не знаю, как туда по-ка-заться. Как бы это, друг мой, узнать на-вер-но, каким-нибудь по-сто-рон-ним образом: делал я предложение иль нет? А
то, представь, каково теперь мое положение?
Завтра же, чем свет, мы вместе отправляемся в пустынь, а потом я его непременно
сам провожу до Духанова во избежание вторичных падений, как, например, сегодня; а там уж его примет, с рук на руки, Степанида Матвеевна, которая к
тому времени непременно воротится из Москвы и уж ни за что не выпустит его в другой раз путешествовать, — за это я отвечаю.
Софья Петровна была бесспорно
самая эксцентрическая дама в Мордасове, до
того эксцентрическая, что даже в Мордасове решено было с недавнего времени не принимать ее в общество.
— Но это ужасно! — разразилась наконец Марья Александровна. — Вот эти-то чудовища и сеют пригорошнями все эти нелепые слухи! Удивительно не
то, Фелисата Михайловна, что находятся такие дамы среди нашего общества, — нет, удивительнее всего
то, что в этих
самых дамах нуждаются, их слушают, их поддерживают, им верят, их…
— Ах, я очень рад, — сказал князь, — А-фа-насий Матвеич! Позвольте, я что-то при-по-минаю. А-фа-насий Мат-ве-ич. Ну да, это
тот, который в деревне. Charmant, charmant, очень рад. Друг мой! — вскричал князь, обращаясь к Мозглякову, — да ведь это
тот самый, помнишь, давеча еще в рифму выхо-дило, Как бишь это? Муж в дверь, а жена… ну да, в какой-то город и жена тоже по-е-хала…
— Ах, князь, да это, верно, муж в дверь, а жена в Тверь, —
тот самый водевиль, который у нас прошлого года актеры играли, — подхватила Фелисата Михайловна.
— Ну да, именно в Тверь; я все за-бы-ваю. Charmant, charmant! Так это вы
тот самый и есть? Чрезвычайно рад с вами позна-ко-миться, — говорил князь, не вставая с кресел и протягивая руку улыбающемуся Афанасию Матвеичу. — Ну, как ваше здоровье?
Афанасий Матвеич улыбался, кланялся и даже расшаркивался. Но при последнем замечании князя не утерпел и вдруг, ни с
того ни с сего,
самым глупейшим образом прыснул от смеха. Все захохотали. Дамы визжали от удовольствия. Зина вспыхнула и сверкающими глазами посмотрела на Марью Александровну, которая, в свою очередь, разрывалась от злости. Пора было переменить разговор.
— Mesdames, mesdames!.. [сударыни (франц.)] если вы уж хотите так на-сто-ятельно знать,
то я только одно могу вам открыть, что это —
самая о-ча-ро-вательная и, можно сказать,
самая не-по-рочная девица из всех, которых я знаю, — промямлил совершенно растаявший князь.
В особенности прошу извинения у моего милого гостя; но мне показалось, что он
сам, отдаленными намеками на
то же
самое обстоятельство, подает мне мысль, что ему не только не будет неприятно формальное и торжественное объявление нашей семейной тайны, но что даже он желает этого разглашения…
— Совершенно как будто наяву и даже с
теми самыми обстоя-тельствами, — подтвердил князь. — Мадмуазель, — продолжал он, с необыкновенною вежливостью обращаясь к Зине, которая все еще не пришла в себя от изумления, — мадмуазель! Клянусь, что никогда бы я не осмелился произнести ваше имя, если б другие раньше меня не про-из-нес-ли его. Это был очарова-тельный сон, оча-ро-вательный сон, и я вдвойне счастлив, что мне позволено вам теперь это выс-ка-зать. Charmant! charmant!..
Меня тогда не было, но вы, вероятно, расчувствовались, вспомнили старину; может быть, вспомнили о
той самой виконтессе, с которой вы
сами когда-то пели романсы и о которой вы же
сами нам утром рассказывали.
— А! теперь я вижу ясно, кто тут нагадил! — закричала Марья Александровна вне себя от бешенства, обращаясь к Мозглякову. — Это вы, сударь, вы, бесчестный человек, вы все это наделали! вы взбаламутили этого несчастного идиота за
то, что вам
самим отказали! Но ты заплатишь мне, мерзкий человек, за эту обиду! Заплатишь, заплатишь, заплатишь!
— Жена! — с важностью начал Афанасий Матвеич, гордясь
тем, что и в нем настала нужда, — жена! Да уж не видала ль ты и в
самом деле все это во сне, а потом, как проспалась, так и перепутала все, по-свойски…
Зинаида Афанасьевна, вообще говоря, была чрезвычайно романического характера. Не знаем, оттого ли, как уверяла
сама Марья Александровна, что слишком начиталась «этого дурака» Шекспира с «своим учителишкой», но никогда, во всю мордасовскую жизнь свою, Зина еще не позволяла себе такой необыкновенно романической или, лучше сказать, героической выходки, как
та, которую мы сейчас будем описывать.
Почти
то же
самое случилось теперь с Мозгляковым.
Старуха говорила Зине рыдая, что
сам Вася зовет ее к себе проститься в предсмертный час, заклинает ее всеми святыми ангелами, всем, что было прежде, и что если она не придет,
то он умрет с отчаянием.
Ах, Зина, я не прошу у тебя прощения, я и поминать не хочу о
том, что было, — потому, Зиночка, потому, что хоть ты, может быть, и простила меня, но я
сам никогда себе не прощу.