Неточные совпадения
В дворянско-буржуазной среде —
о том, кто вполне благовоспитан,
о том, что отвечает правилам светского приличия.], с которого
все берут образец.
Разумеется, прежде
всего нужно объяснить: что удивительного в том, что в город въехал князь К. и остановился у Марьи Александровны, — а для этого, конечно, нужно сказать несколько слов и
о самом князе К. Так я и сделаю.
Вот, однако же,
все, что я мог узнать
о нем достоверного.
— Вовсе не что вы, Марья Александровна, а сущая правда! Ведь это полукомпозиция, а не человек. Вы его видели шесть лет назад, а я час тому назад его видел. Ведь это полупокойник! Ведь это только воспоминание
о человеке; ведь его забыли похоронить! Ведь у него глаза вставные, ноги пробочные, он
весь на пружинах и говорит на пружинах!
— Но вы ничего, ничего не переменились! — восклицает она, хватая гостя за обе руки и усаживая его в покойное кресло. — Садитесь, садитесь, князь! Шесть лет, целых шесть лет не видались, и ни одного письма, даже ни строчки во
все это время!
О, как вы виноваты передо мною, князь! Как я зла была на вас, mon cher prince! [мой дорогой князь (франц.)] Но — чаю, чаю! Ах, боже мой, Настасья Петровна, чаю!
— Вывалил! Вывалил! Кучер вывалил! — восклицает князь с необыкновенным одушевлением. — Я уже думал, что наступает светопреставление или что-нибудь в этом роде, и так, признаюсь, испугался, что — прости меня, угодник! — небо с овчинку показалось! Не ожидал, не ожи-дал! совсем не о-жи-дал! И во
всем этом мой кучер Фе-о-фил виноват! Я уж на тебя во
всем надеюсь, мой друг: распорядись и разыщи хорошенько. Я у-ве-рен, что он на жизнь мою по-ку-шался.
— Но скажите, князь, чем же вы
все это время занимались в вашем уединении? — интересуется Марья Александровна. — Я так часто думала
о вас, mon cher prince, что, признаюсь, на этот раз сгораю нетерпением узнать об этом подробнее…
— Представь себе, мой друг! а я тебя
все принимал за вице-губернатора, да и думаю: что это у него как будто бы вдруг стало совсем другое ли-цо?.. У того, знаешь, было лицо такое о-са-нистое, умное. Не-о-бык-новенно умный был человек и
все стихи со-чи-нял на разные случаи. Немного, этак сбоку, на бубнового короля был похож…
Эта чумичка Настасья прибегает ко мне испуганная, с страшным известием: уже целый час письмо в руках у Натальи Дмитриевны; через два часа
весь город будет знать
о твоем позоре!
О Зина!
все это в руках твоих!
— Хорошо, маменька, только выслушайте еще одну… откровенность: знаете ли, почему я так интересуюсь
о вашем плане и не доверяю ему? Потому что на себя не надеюсь. Я сказала уже, что решилась на эту низость; но если подробности вашего плана будут уже слишком отвратительны, слишком грязны, то объявляю вам, что я не выдержу и
все брошу. Знаю, что это новая низость: решиться на подлость и бояться грязи, в которой она плавает, но что делать? Это непременно так будет!..
Только если ты беспокоишься
о подробностях и боишься, что они будут грязны, то предоставь
все эти хлопоты мне; клянусь, что на тебя не брызнет ни капельки грязи.
Оставшись одна, Зина долго ходила взад и вперед по комнате, скрестив руки, задумавшись.
О многом она передумала. Часто и почти бессознательно повторяла она: «Пора, пора, давно пора!» Что значило это отрывочное восклицание? Не раз слезы блистали на ее длинных шелковистых ресницах. Она не думала отирать их, — останавливать. Но напрасно беспокоилась ее маменька и старалась проникнуть в мысли своей дочери: Зина совершенно решилась и приготовилась ко
всем последствиям…
— Благословляю вас, mon ami! Смотрите же, обо мне-то поговорите с ним! Он действительно премилый старичок. Я давно уже переменила
о нем мои мысли… Я и всегда, впрочем, любила в нем
все это старинное, русское, неподдельное… Au revoir, mon ami, au revoir! [До свидания, друг мой, до свидания! (франц.)]
— Я о-бо-жаю ее! — пробормотал князь,
все еще дрожа как осиновый листик.
— Зина! — торжественно проговорила Марья Александровна, — взгляни на этого человека! Это самый честнейший, самый благороднейший человек из
всех, которых я знаю! Это рыцарь средних веков! Но она это знает, князь; она знает, на горе моему сердцу…
О! зачем вы приехали! Я передаю вам мое сокровище, моего ангела. Берегите ее, князь! Вас умоляет мать, и какая мать осудит меня за мою горесть!
— Оборони бог!
О, как вы неопытны, друг мой! Она такая гордая! Она примет это за новую грубость, за нахальность! Завтра же я устрою
все, а теперь — уйдите куда-нибудь, хоть к этому купцу… пожалуй, приходите вечером; но я бы вам не советовала!
Ведь не разуверять же их
всех в самом деле, не рассказывать же
о петербургских балах с колоннами и
о Гвадалквивире!
В эту минуту он был именно в том расположении духа, когда человек слабого характера в состоянии решиться на какую-нибудь ужасную, злейшую пакость, из мщения, не думая
о том, что, может быть, придется
всю жизнь в том раскаиваться.
— Ну да, про На-по-леона. Мы с ним
все про философию рассуждали. А знаешь, мой друг, мне даже жаль, что с ним так строго поступили… анг-ли-чане. Конечно, не держи его на цепи, он бы опять на людей стал бросаться. Бешеный был человек! Но все-таки жалко. Я бы не так поступил. Я бы его посадил на не-о-би-таемый остров…
— Ну, хоть и на о-би-таемый, только не иначе, как благоразумными жителями. Ну и разные разв-ле-чения для него устроить: театр, музыку, балет — и
все на казенный счет. Гулять бы его выпускал, разумеется, под присмотром, а то бы он сейчас у-лиз-нул. Пирожки какие-то он очень любил. Ну, и пирожки ему каждый день стряпать. Я бы его, так сказать, о-те-чески содержал. Он бы у меня и рас-ка-ялся…
Теперь мы нарочно заговорим
о театре, вы нам поможете, и князь велит отослать к нам
весь этот старый хлам.
— Mesdames, mesdames!.. [сударыни (франц.)] если вы уж хотите так на-сто-ятельно знать, то я только одно могу вам открыть, что это — самая о-ча-ро-вательная и, можно сказать, самая не-по-рочная девица из
всех, которых я знаю, — промямлил совершенно растаявший князь.
— И, признаюсь вам, — продолжал князь, прерываемый со
всех сторон, — я наиболее удивляюсь тому, что Марья Ива-новна, наша почтен-ная хозяйка, с такою необык-но-вен-ною проницательностью угадала мой сон. Точно как будто она вместо меня его ви-дела. Необыкновен-ная проницательность! Не-о-бык-но-венная проницательность!
Но гордый, порывистый и в высшей степени мечтательный характер Зины увлекал ее в эту минуту из среды
всех приличий, требуемых действительностью. Она забыла даже
о своей матери, которую корчили судороги от ее признаний.
— Друг мой, изволь, я по-ду-маю. Постой, дай же мне вспомнить
все по поряд-ку. Сначала я видел кучера Фе-о-фи-ла…
Зина тотчас же решилась идти, несмотря на то что исполнение такой просьбы явно бы подтвердило
все прежние озлобленные слухи
о перехваченной записке,
о скандалезном ее поведении и проч.
Ведь
все то время, с тех пор, я был один-одинешенек, и, кажется, минуты не было, чтоб не думал я
о тебе, ангел мой ненаглядный!
Думал в ней излить
все мои чувства,
всю мою душу, так, что, где бы ты ни была, я
все бы был с тобой, беспрерывно бы напоминал
о себе моими стихами, и самая лучшая мечта моя была та, что ты задумаешься наконец и скажешь: «Нет! он не такой дурной человек, как я думала!» Глупо, Зиночка, глупо, не правда ли?
— А как я ревновал тебя
все это время! Мне кажется, я бы умер, если б услышал
о твоей свадьбе! Я подсылал к тебе, караулил, шпионил… вот она
все ходила (и он кивнул на мать). — Ведь ты не любила Мозглякова, не правда ли, Зиночка?
О ангел мой? Вспомнишь ли ты обо мне, когда я умру? Знаю, что вспомнишь; но пройдут годы, сердце остынет, настанет холод, зима на душе, и забудешь ты меня, Зиночка!..
Там тревожно прислушивалась она из своего угла к городским слухам, посылала на разведки узнавать
о приезжем лице и
все время была в лихорадке.