— Да не даются, оттого и не стриг, — проговорил он ворчливым и осиплым голосом. — Десять раз с ножницами подходил, — вот, говорю, барыня ужо-тка приедет, — нам обоим достанется, тогда чего станем делать? Нет, говорят, подожди, я к воскресенью завьюсь; мне надо, чтоб волосы длинные были.
— Как? так он завивается! так ты еще выдумал без меня завиваться? Это что за фасоны? Да идет ли это к тебе, к твоей глупой башке? Боже, какой здесь беспорядок! Чем это пахнет? Я тебя спрашиваю, изверг, чем это здесь пахнет? — кричала супруга, накидываясь все более и более на невинного и совершенно уже ошалевшего Афанасья Матвеича.
Этих слов он, бывало, сейчас застыдится, и руки у нее целует, и дня два-три крепится, а зато потом как выкатит, так уже и завьется, а ее мне заказывает.
Когда, стало быть, арбуз дойдет, в руках хрустит и хвостик у него вялым стручком завьется, — чичас я дырочку в нем проколупаю и скрозь воронку спирта волью, сколько влезет.
Щёки её опять стали похожи на лилию с приставшими к ней розовыми лепестками, глаза засверкали, точно голубые звёздочки, а волосы завились прелестными золотыми колечками.
Щёки её опять стали похожи на лилию с приставшими к ней розовыми лепестками, глаза засверкали, точно голубые звёздочки, а волосы завились прелестными золотыми колечками.
Ты – молодец! – улыбнулась и растрепала светлые кудряшки, которые от пара ещё сильнее завились.
Алая искра завилась змеёй, пронеслась к шее ящера и окружила её энергетическим ошейником.