Неточные совпадения
Петрушка, перемигиваясь с извозчиком и с кое-какими зеваками, усадил своего
барина в карету; непривычным
голосом и едва сдерживая дурацкий смех, крикнул: «Пошел!», вскочил на запятки, и все это, с шумом и громом, звеня и треща, покатилось на Невский проспект.
— Крестьян Иванович! — начал опять
господин Голядкин тихим, но многозначащим
голосом, отчасти
в торжественном роде и останавливаясь на каждом пункте.
Скажу более, ты ошибался и утром сегодня, уверяя меня… осмеливаясь уверять меня, говорю я (
господин Голядкин возвысил
голос), что Олсуфий Иванович, благодетель мой с незапамятных лет, заменивший мне
в некотором смысле отца, закажет для меня дверь свою
в минуту семейной и торжественнейшей радости для его сердца родительского.
— Это вы, Яков Петрович, только так говорите, что он хлеб-то ваш ел, — отвечал, осклабляясь, Антон Антонович, и
в голосе его было слышно лукавство, так что по сердцу скребнуло у
господина Голядкина.
— Это речь врагов моих, — ответил он, наконец, благоразумно сдерживая себя, трепещущим
голосом.
В то же самое время герой наш с беспокойством оглянулся на дверь. Дело
в том, что
господин Голядкин-младший был, по-видимому,
в превосходном расположении духа и
в готовности пуститься на разные шуточки, не позволительные
в общественном месте и, вообще говоря, не допускаемые законами света, и преимущественно
в обществе высокого тона.
«Знаю, друг мой, все знаю, — отвечал слабым, тоскливым
голосом изнуренный герой наш, — это официальное…»
В пакете действительно было предписание
господину Голядкину, за подписью Андрея Филипповича, сдать находившиеся у него на руках дела Ивану Семеновичу.
Но вдруг
господин Голядкин дернул снурок, остановил карету и попросил умоляющим
голосом поворотить назад, не к Измайловскому мосту, а
в одну другую улицу.
Голосом, полным рыданий, примиренный с людьми и судьбою и крайне любя
в настоящее мгновение не только Олсуфия Ивановича, не только всех гостей, взятых вместе, но даже и зловредного близнеца своего, который теперь, по-видимому, вовсе был не зловредным и даже не близнецом
господину Голядкину, но совершенно посторонним и крайне любезным самим по себе человеком, обратился было герой наш к Олсуфию Ивановичу с трогательным излиянием души своей; но от полноты всего,
в нем накопившегося, не мог ровно ничего объяснить, а только весьма красноречивым жестом молча указал на свое сердце…
Господин Голядкин слышал ясно, как все, что ни было
в зале, ринулось вслед за ним, как все теснились, давили друг друга и все вместе,
в голос, начинали повторять за
господином Голядкиным: «что это ничего; что не бойтесь, Яков Петрович, что это ведь старинный друг и знакомец ваш, Крестьян Иванович Рутеншпиц…» Наконец вышли на парадную, ярко освещенную лестницу; на лестнице была тоже куча народа; с шумом растворились двери на крыльцо, и
господин Голядкин очутился на крыльце вместе с Крестьяном Ивановичем.
Неточные совпадения
Осип, слуга, таков, как обыкновенно бывают слуги несколько пожилых лет. Говорит сурьёзно, смотрит несколько вниз, резонер и любит себе самому читать нравоучения для своего
барина.
Голос его всегда почти ровен,
в разговоре с
барином принимает суровое, отрывистое и несколько даже грубое выражение. Он умнее своего
барина и потому скорее догадывается, но не любит много говорить и молча плут. Костюм его — серый или синий поношенный сюртук.
Сам губернатор к
барину // Приехал: долго спорили, // Сердитый
голос барина //
В застольной дворня слышала;
— Певец Ново-Архангельской, // Его из Малороссии // Сманили
господа. // Свезти его
в Италию // Сулились, да уехали… // А он бы рад-радехонек — // Какая уж Италия? — // Обратно
в Конотоп, // Ему здесь делать нечего… // Собаки дом покинули // (Озлилась круто женщина), // Кому здесь дело есть? // Да у него ни спереди, // Ни сзади… кроме
голосу… — // «Зато уж голосок!»
В то время как они говорили, толпа хлынула мимо них к обеденному столу. Они тоже подвинулись и услыхали громкий
голос одного
господина, который с бокалом
в руке говорил речь добровольцам. «Послужить за веру, за человечество, за братьев наших, — всё возвышая
голос, говорил
господин. — На великое дело благословляет вас матушка Москва. Живио!» громко и слезно заключил он.
Но каков был мой стыд, когда вслед за гончими, которые
в голос вывели на опушку, из-за кустов показался Турка! Он видел мою ошибку (которая состояла
в том, что я не выдержал) и, презрительно взглянув на меня, сказал только: «Эх,
барин!» Но надо знать, как это было сказано! Мне было бы легче, ежели бы он меня, как зайца, повесил на седло.