Неточные совпадения
Это был человек много и широко поживший, уже далеко не молодой, лет тридцати восьми или даже тридцати девяти, и вся эта «старость» — как он сам выражался — пришла к нему «совсем почти неожиданно»; но он сам понимал, что состарелся скорее не количеством, а,
так сказать, качеством лет и что если уж и начались его немощи,
то скорее изнутри, чем снаружи.
И странно, этот шумливый, веселый и рассеянный всего еще года два
тому назад человек,
так славно рассказывавший
такие смешные рассказы, ничего
так не любил теперь, как оставаться совершенно один.
Он получил в ответ, что факт изменения и даже раздвоения мыслей и ощущений по ночам во время бессонницы, и вообще по ночам, есть факт всеобщий между людьми, «сильно мыслящими и сильно чувствующими», что убеждения всей жизни иногда внезапно менялись под меланхолическим влиянием ночи и бессонницы; вдруг ни с
того ни с сего самые роковые решения предпринимались; но что, конечно, все до известной меры — и если, наконец, субъект уже слишком ощущает на себе эту раздвоимость,
так что дело доходит до страдания,
то бесспорно это признак, что уже образовалась болезнь; а стало быть, надо немедленно что-нибудь предпринять.
Сначала, впрочем, припоминалось больше не из чувствительного, а из язвительного: припоминались иные светские неудачи, унижения; вспоминалось о
том, например, как его «оклеветал один интриган», вследствие чего его перестали принимать в одном доме, — как, например, и даже не
так давно, он был положительно и публично обижен, а на дуэль не вызвал, — как осадили его раз одной преостроумной эпиграммой в кругу самых хорошеньких женщин, а он не нашелся, что отвечать.
Минутами (редкими, впрочем) он доходил иногда до
такого самозабвения, что не стыдился даже
того, что не имеет своего экипажа, что слоняется пешком по присутственным местам, что стал несколько небрежен в костюме, — и случись, что кто-нибудь из старых знакомых обмерил бы его насмешливым взглядом на улице или просто вздумал бы не узнать,
то, право, у него достало бы настолько высокомерия, чтоб даже и не поморщиться.
Так Вельчанинов и делал: он готов был погулять в антрактах; но все-таки чем дальше,
тем неприятнее становилось его житье в Петербурге.
Удивляясь, как можно есть
такую дрянь, он уничтожал, однако же, все до последней крошки — и каждый раз с
таким аппетитом, как будто перед
тем не ел трое суток.
Даже разозлился мимоходом, что «
такая дрянь» смеет
так долго ему вспоминаться; приписать же ему все свое волнение, наверно, почел бы даже унизительным, если б только мысль об
том пришла ему в голову.
«Есть же, стало быть, причины, по которым я
так злюсь… ни с
того ни с сего… при одном воспоминании…» Он не докончил своей мысли.
Вельчанинов только что поймал на улице
того самого статского советника и нужного господина, которого он и теперь ловил, чтобы захватить хоть на даче нечаянно, потому что этот чиновник, едва знакомый Вельчанинову, но нужный по делу, и тогда, как и теперь, не давался в руки и, очевидно, прятался, всеми силами не желая с своей стороны встретиться с Вельчаниновым; обрадовавшись, что наконец-таки с ним столкнулся, Вельчанинов пошел с ним рядом, спеша, заглядывая ему в глаза и напрягая все силы, чтобы навести седого хитреца на одну
тему, на один разговор, в котором
тот, может быть, и проговорился бы и выронил бы как-нибудь одно искомое и давно ожидаемое словечко; но седой хитрец был тоже себе на уме, отсмеивался и отмалчивался, — и вот именно в эту чрезвычайно хлопотливую минуту взгляд Вельчанинова вдруг отличил на противуположном тротуаре улицы господина с крепом на шляпе.
Тот как бы онемел на месте. Оба стояли друг против друга, на пороге, и оба неподвижно смотрели друг другу в глаза.
Так прошло несколько мгновений, и вдруг — Вельчанинов узнал своего гостя!
— Э, нет! уж если объясняться,
так не угодно ли сию же минуту! — спохватился Вельчанинов. — Милости просим сюда, через порог; в комнаты-с. Вы ведь, конечно, сами в комнаты намеревались войти, а не для
того только явились ночью, чтоб замки пробовать…
Гость зашевелился, улыбнулся и начал осторожно: «Сколько я вижу, вас, прежде всего, даже поражает, что я пришел в
такой час и — при особенных
таких обстоятельствах-с…
Так что, помня все прежнее и
то, как мы расстались-с, — мне даже теперь странно-с… А впрочем, я даже и не намерен был заходить-с, и если уж
так вышло,
то — нечаянно-с…»
— Представьте вы себе, Алексей Иванович, во-первых, человека убитого,
то есть не просто убитого, а,
так сказать, радикально; человека, после двадцатилетнего супружества переменяющего жизнь и слоняющегося по пыльным улицам без соответственной цели, как бы в степи, чуть не в самозабвении, и в этом самозабвении находящего даже некоторое упоение.
Естественно после
того, что я и встречу иной раз знакомого или даже истинного друга, да и обойду нарочно, чтоб не подходить к нему в
такую минуту, самозабвения-то
то есть.
А в другую минуту —
так все припомнишь и
так возжаждешь видеть хоть какого-нибудь свидетеля и соучастника
того недавнего, но невозвратимого прошлого, и
так забьется при этом сердце, что не только днем, но и ночью рискнешь броситься в объятия друга, хотя бы даже и нарочно пришлось его для этого разбудить в четвертом часу-с.
Так и прошло минут пять. Гость тоже хотел было привстать, но Вельчанинов крикнул: «Сидите, сидите!» — и
тот тотчас же послушно опустился в кресла.
— Ах, дражайший, ах, бесценнейший Алексей Иванович! — заволновался вдруг чрезвычайно гость и заворочался в креслах. — Да ведь нам что? Ведь не в свете мы теперь, не в великосветском блистательном обществе! Мы — два бывшие искреннейшие и стариннейшие приятеля и,
так сказать, в полнейшей искренности сошлись и вспоминаем обоюдно
ту драгоценную связь, в которой покойница составляла
такое драгоценнейшее звено нашей дружбы!
— И он тоже, и он тоже! — в
том же восторге вторил Павел Павлович, подхватив неосторожное словцо хозяина, — и он тоже! И вот тут-то мы и играли «Провинциалку», на домашнем театре, у его превосходительства гостеприимнейшего Семена Семеновича, — Степан Михайлович — графа, я — мужа, а покойница — провинциалку, — но только у меня отняли роль мужа по настоянию покойницы,
так что я и не играл мужа, будто бы по неспособности-с…
Ах, Алексей Иванович, говорю же вам и повторяю, что в
таком настроении иногда провалиться сквозь землю желаешь, даже взаправду-с; а в другую минуту
так бы, кажется, взял да и обнял, и именно кого-нибудь вот из прежних-то этих,
так сказать, очевидцев и соучастников, и единственно для
того только, чтоб заплакать,
то есть совершенно больше ни для чего, как чтоб только заплакать!..
— И давно уже замечаю, что вы почти как в бреду-с, — с наслаждением перебивал и налегал на эту
тему Павел Павлович. — Мне
так, право, совестно, что я моею неловкостию… но иду, иду! А вы лягте-ка и засните-ка!
В конце года, когда разлука была уже неминуема, Вельчанинов был в
таком отчаянии при приближении рокового срока, — в отчаянии, несмотря на
то что разлука предполагалась на самое короткое время, — что предложил Наталье Васильевне похитить ее, увезти от мужа, бросить все и уехать с ним за границу навсегда.
Не прошло еще двух месяцев после разлуки, как он в Петербурге уже задавал себе
тот вопрос, который
так и остался для него навсегда не разрешенным: любил ли в самом деле он эту женщину, или все это было только одним «наваждением»?
Теперь, сидя на своей постели, с смутными мыслями, беспорядочно толпившимися в его голове, он чувствовал и сознавал ясно только одно, — что, несмотря на все вчерашнее «потрясающее впечатление» при этом известии, он все-таки очень спокоен насчет
того, что она умерла.
Багаутов, действительно, был молодой человек из лучшего петербургского общества и,
так как он «человек пустейший» (говорил об нем Вельчанинов),
то, стало быть, мог сделать свою карьеру только в одном Петербурге.
А между
тем, казалось бы, она и средств не имела, чтобы привлекать и порабощать: «собой была даже и не
так чтобы хороша; а может быть, и просто нехороша».
Вельчанинов был убежден, что действительно существует
такой тип
таких женщин; но зато был убежден, что существует и соответственный этим женщинам тип мужей, которых единое назначение заключается только в
том, чтобы соответствовать этому женскому типу.
По его мнению, сущность
таких мужей состоит в
том, чтоб быть,
так сказать, «вечными мужьями» или, лучше сказать, быть в жизни только мужьями и более уж ничем.
«
Такой человек рождается и развивается единственно для
того, чтобы жениться, а женившись, немедленно обратиться в придаточное своей жены, даже и в
том случае, если б у него случился и свой собственный, неоспоримый характер.
Если, например, он был, сверх
того, и чиновник,
то единственно потому, что для него и служба обращалась,
так сказать, в одну из обязанностей его супружества; он служил для жены и для ее светского положения в Т., хотя и сам по себе был весьма усердным чиновником.
Может быть (казалось Вельчанинову), у него был и ум; но
так как Наталья Васильевна не очень любила, когда супруг ее много говорил,
то ума и нельзя было очень заметить.
Вельчанинову было решительно ничего невдомек, да и не до
того ему было тогда,
так как ему вдруг объявили о необходимости разлуки.
Такую безмерную продолжительность связи он объяснил себе, между прочим, и
тем, что Наталья Васильевна, верно, уже сильно постарела, а потому и сама стала привязчивее.
— Дурные привычки и вдруг-с. Право, с
того срока; не лгу-с! Удержать себя не могу. Теперь не беспокойтесь, Алексей Иванович, я теперь не пьян и не стану нести околесины, как вчера у вас-с, но верно вам говорю: все с
того срока-с! И скажи мне кто-нибудь еще полгода назад, что я вдруг
так расшатаюсь, как вот теперь-с, покажи мне тогда меня самого в зеркале — не поверил бы!
— Видите, Павел Павлович, я совершенно
так же подумал и объяснил себе, — примирительно сказал Вельчанинов, — сверх
того, я сам вчера был с вами несколько раздражителен и… излишне нетерпелив, в чем сознаюсь охотно. Я не совсем иногда хорошо себя чувствую, и нечаянный приход ваш ночью…
— Неужели в сентябре? гм… что ж это я? — очень удивился Павел Павлович. — Ну,
так если
так,
то позвольте же: вы выехали сентября двенадцатого-с, а Лиза родилась мая восьмого, это, стало быть, сентябрь — октябрь — ноябрь — декабрь — январь — февраль — март — апрель, — через восемь месяцев с чем-то-с, вот-с! и если б вы только знали, как покойница…
Во взгляде ее была
та детская важность, когда дети, оставшись одни с незнакомым, уйдут в угол и оттуда важно и недоверчиво поглядывают на нового, никогда еще и не бывшего гостя; но была, может быть, и другая, как бы уж и не детская мысль, —
так показалось Вельчанинову.
И вот я вам сказал сейчас «на смертном одре-с»; а меж
тем вдруг, за день уже до смерти, волнуется, сердится, — говорит, что ее лекарствами залечить хотят, что у ней одна только простая лихорадка, и оба наши доктора ничего не смыслят, и как только вернется Кох (помните, штаб-лекарь-то наш, старичок),
так она через две недели встанет с постели!
Все в
том, что я ухожу и ее оставляю, значит, дескать, что уж и не люблю больше
так, как ее при мамаше любил, — вот в чем обвиняет меня.
А вчера уходил,
так даже запер ее, вот в
той комнатке, из-за
того у нас и слезы вышли сегодня.
У меня здесь есть один дом,
то есть
такое семейство, где я как в родном своем углу, — вот уже двадцать лет.
— Я к
тому, что не странно ли очень уж будет-с? Все-таки надо бы и мне хоть раз-другой к ней наведаться, а
то как же совсем без отца-то-с? хе-хе… и в
такой важный дом-с.
Девочка, впрочем, не все молчала; она все-таки проговорилась в неясных ответах, что отца она больше любила, чем мамашу, потому что он всегда прежде ее больше любил, а мамаша прежде ее меньше любила; но что когда мамаша умирала,
то очень ее целовала и плакала, когда все вышли из комнаты и они остались вдвоем… и что она теперь ее больше всех любит, больше всех, всех на свете, и каждую ночь больше всех любит ее.
Мучило ее другое, это видел Вельчанинов; он угадывал, что ей стыдно его, что ей именно стыдно
того, что отец
так легко ее с ним отпустил, как будто бросил ее ему на руки.
И он рассказал сколько мог вкратце, спеша и волнуясь ужасно, — все. Клавдия Петровна и прежде знала это все, но фамилии этой дамы не знала. Вельчанинову до
того становилось всегда страшно при одной мысли, что кто-нибудь из знающих его встретит когда-нибудь m-me Трусоцкую и подумает, что он мог
так любить эту женщину, что даже Клавдии Петровне, единственному своему другу, он не посмел открыть до сих пор имени «этой женщины».
И Павел Павлович вдруг, совсем неожиданно, сделал двумя пальцами рога над своим лысым лбом и тихо, продолжительно захихикал. Он просидел
так, с рогами и хихикая, целые полминуты, с каким-то упоением самой ехидной наглости смотря в глаза Вельчанинову.
Тот остолбенел как бы при виде какого-то призрака. Но столбняк его продолжался лишь одно только самое маленькое мгновение; насмешливая и до наглости спокойная улыбка неторопливо появилась на его губах.
— Вы мне вот что скажите, — начал он досадливо, — если вы
так прямо обвиняете Степана Михайловича (он уже теперь не назвал его просто Багаутовым),
то ведь вам же, кажется, радость, что обидчик ваш умер; чего ж вы злитесь?
А
так как Степан Михайлович решительную склонность к литературе имел, даже страстную повесть одну в журнал отослал,
то его произведений в шкатулочке чуть не до сотни нумеров оказалось, — правда, что за пять лет-с.
— Лиза, — вернулся вдруг опять Павел Павлович, — Лиза? Знаете ли вы, что
такое была для меня Лиза-с, была и есть-с? Была и есть! — закричал он вдруг почти в исступлении, — но… Хе! Это после-с; все будет после-с… а теперь — мне мало уж
того, что мы с вами выпили, Алексей Иванович, мне другое удовлетворение необходимо-с!..
Кричит: „Это вот тебе будет мать, коли я
того захочу!“
Так верите ли, чего уж девка, а и
та ему плюнула в харю.