Неточные совпадения
Впрочем, я даже рад тому, что роман мой разбился сам собою на два рассказа «при существенном единстве
целого»: познакомившись с первым рассказом, читатель
уже сам определит: стоит ли ему приниматься за второй?
Деда его, то есть самого господина Миусова, отца Аделаиды Ивановны, тогда
уже не было в живых; овдовевшая супруга его, бабушка Мити, переехавшая в Москву, слишком расхворалась, сестры же повышли замуж, так что почти
целый год пришлось Мите пробыть у слуги Григория и проживать у него в дворовой избе.
Следовало бы, — и он даже обдумывал это еще вчера вечером, — несмотря ни на какие идеи, единственно из простой вежливости (так как
уж здесь такие обычаи), подойти и благословиться у старца, по крайней мере хоть благословиться, если
уж не
целовать руку.
Таким образом (то есть в
целях будущего), не церковь должна искать себе определенного места в государстве, как «всякий общественный союз» или как «союз людей для религиозных
целей» (как выражается о церкви автор, которому возражаю), а, напротив, всякое земное государство должно бы впоследствии обратиться в церковь вполне и стать не чем иным, как лишь церковью, и
уже отклонив всякие несходные с церковными свои
цели.
Цели этой девушки были благороднейшие, он знал это; она стремилась спасти брата его Дмитрия, пред ней
уже виноватого, и стремилась из одного лишь великодушия.
Давеча я, может, вам и пообещала что, а вот сейчас опять думаю: вдруг он опять мне понравится, Митя-то, — раз
уж мне ведь он очень понравился,
целый час почти даже нравился.
— А знаете что, ангел-барышня, — вдруг протянула она самым
уже нежным и слащавейшим голоском, — знаете что, возьму я да вашу ручку и не
поцелую. — И она засмеялась маленьким развеселым смешком.
— Так я и Мите сейчас перескажу, как вы мне
целовали ручку, а я-то у вас совсем нет. А
уж как он будет смеяться!
Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду
целовать эти камни и плакать над ними, — в то же время убежденный всем сердцем моим, что все это давно
уже кладбище, и никак не более.
Итак, принимаю Бога, и не только с охотой, но, мало того, принимаю и премудрость его, и
цель его, нам совершенно
уж неизвестные, верую в порядок, в смысл жизни, верую в вечную гармонию, в которой мы будто бы все сольемся, верую в Слово, к которому стремится вселенная и которое само «бе к Богу» и которое есть само Бог, ну и прочее и прочее, и так далее в бесконечность.
Кто знает, может быть, этот проклятый старик, столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в виде
целого сонма многих таковых единых стариков и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный союз, давно
уже устроенный для хранения тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей, с тем чтобы сделать их счастливыми.
Если же все оставят тебя и
уже изгонят тебя силой, то, оставшись один, пади на землю и
целуй ее, омочи ее слезами твоими, и даст плод от слез твоих земля, хотя бы и не видал и не слыхал тебя никто в уединении твоем.
Тут прибавлю еще раз от себя лично: мне почти противно вспоминать об этом суетном и соблазнительном событии, в сущности же самом пустом и естественном, и я, конечно, выпустил бы его в рассказе моем вовсе без упоминовения, если бы не повлияло оно сильнейшим и известным образом на душу и сердце главного, хотя и будущего героя рассказа моего, Алеши, составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший его разум
уже окончательно, на всю жизнь и к известной
цели.
Да и давно
уже это так устроилось в сердце его,
целым годом монастырской жизни его, и сердце его взяло
уже привычку так ожидать.
Цель же у него теперь была двоякая, во-первых, мстительная, то есть увидеть «позор праведного» и вероятное «падение» Алеши «из святых во грешники», чем он
уже заранее упивался, а во-вторых, была у него тут в виду и некоторая материальная, весьма для него выгодная
цель, о которой будет сказано ниже.
— Ну
уж и не знаешь, чему рада? — усмехнулся Ракитин. — Прежде-то зачем-нибудь приставала же ко мне: приведи да приведи его, имела же
цель.
Ревнивец чрезвычайно скоро (разумеется, после страшной сцены вначале) может и способен простить, например,
уже доказанную почти измену,
уже виденные им самим объятия и
поцелуи, если бы, например, он в то же время мог как-нибудь увериться, что это было «в последний раз» и что соперник его с этого часа
уже исчезнет, уедет на край земли, или что сам он увезет ее куда-нибудь в такое место, куда
уж больше не придет этот страшный соперник.
Что же касается собственно до «плана», то было все то же самое, что и прежде, то есть предложение прав своих на Чермашню, но
уже не с коммерческою
целью, как вчера Самсонову, не прельщая эту даму, как вчера Самсонова, возможностью стяпать вместо трех тысяч куш вдвое, тысяч в шесть или семь, а просто как благородную гарантию за долг.
— Переврет, вижу, что переврет! Эх, Миша, а я было тебя
поцеловать хотел за комиссию… Коли не переврешь, десять рублей тебе, скачи скорей… Шампанское, главное шампанское чтобы выкатили, да и коньячку, и красного, и белого, и всего этого, как тогда… Они
уж знают, как тогда было.
— Митя, отведи меня… возьми меня, Митя, — в бессилии проговорила Грушенька. Митя кинулся к ней, схватил ее на руки и побежал со своею драгоценною добычей за занавески. «Ну
уж я теперь уйду», — подумал Калганов и, выйдя из голубой комнаты, притворил за собою обе половинки дверей. Но пир в зале гремел и продолжался, загремел еще пуще. Митя положил Грушеньку на кровать и впился в ее губы
поцелуем.
— Но что же, — раздражительно усмехнулся прокурор, — что именно в том позорного, что
уже от взятых зазорно, или, если сами желаете, то и позорно, трех тысяч вы отделили половину по своему усмотрению? Важнее то, что вы три тысячи присвоили, а не то, как с ними распорядились. Кстати, почему вы именно так распорядились, то есть отделили эту половину? Для чего, для какой
цели так сделали, можете это нам объяснить?
Слушайте: я ношу деньги
целый месяц на себе, завтра же я могу решиться их отдать, и я
уже не подлец, но решиться-то я не могу, вот что, хотя и каждый день решаюсь, хотя и каждый день толкаю себя: «Решись, решись, подлец», и вот весь месяц не могу решиться, вот что!
И почему бы, например, вам, чтоб избавить себя от стольких мук, почти
целого месяца, не пойти и не отдать эти полторы тысячи той особе, которая вам их доверила, и,
уже объяснившись с нею, почему бы вам, ввиду вашего тогдашнего положения, столь ужасного, как вы его рисуете, не испробовать комбинацию, столь естественно представляющуюся уму, то есть после благородного признания ей в ваших ошибках, почему бы вам у ней же и не попросить потребную на ваши расходы сумму, в которой она, при великодушном сердце своем и видя ваше расстройство,
уж конечно бы вам не отказала, особенно если бы под документ, или, наконец, хотя бы под такое же обеспечение, которое вы предлагали купцу Самсонову и госпоже Хохлаковой?
Но тут
уж у меня явились особые
цели.
Его нарочно выписала и пригласила из Москвы Катерина Ивановна за большие деньги — не для Илюшечки, а для другой одной
цели, о которой будет сказано ниже и в своем месте, но
уж так как он прибыл, то и попросила его навестить и Илюшечку, о чем штабс-капитан был заранее предуведомлен.
Только расплакалась, как он говорил, потому очень
уж он хорошо это говорил, сам плачет, и я заплакала, он меня вдруг и
поцеловал и рукой перекрестил.
Я тогда, как в этот погреб полез, то в страхе был и в сумлении; потому больше в страхе, что был вас лишимшись и ни от кого
уже защиты не ждал в
целом мире.
Новая метода-с: ведь когда ты во мне совсем разуверишься, то тотчас меня же в глаза начнешь уверять, что я не сон, а есмь в самом деле, я тебя
уж знаю; вот я тогда и достигну
цели.
Весь мир и миры забудешь, а к одному этакому прилепишься, потому что бриллиант-то
уж очень драгоценен; одна ведь такая душа стоит иной раз
целого созвездия — у нас ведь своя арифметика.
Мало того: если даже период этот и никогда не наступит, но так как Бога и бессмертия все-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в
целом мире, и,
уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится.
Для особенно почетных и знатных посетителей из мужчин отведены были даже совсем
уже необыкновенные места сзади стола, за которым помещался суд: там появился
целый ряд занятых разными особами кресел, чего никогда у нас прежде не допускалось.
Опытные люди предчувствовали, что у него есть система, что у него
уже нечто составилось, что впереди у него есть
цель, но какая она — угадать было почти невозможно.
Но вот
уже и поворот в другую улицу — о! это ничего, ничего, еще
целая улица.
Без сомнения, он чувствует сам всю невероятность выдумки и мучится, страшно мучится, как бы сделать ее вероятнее, так сочинить, чтоб
уж вышел
целый правдоподобный роман.
И давно
уже в
целой России простирают руки и взывают остановить бешеную, беспардонную скачку.
Но если
уж я так кровожаден и жестоко расчетлив, что, убив, соскочил лишь для того, чтобы посмотреть, жив ли на меня свидетель или нет, то к чему бы, кажется, возиться над этою новою жертвою моей
целых пять минут, да еще нажить, пожалуй, новых свидетелей?