Неточные совпадения
Он долго потом рассказывал, в виде характерной черты, что когда он заговорил с Федором Павловичем о Мите, то тот некоторое время имел вид совершенно не понимающего, о каком таком ребенке идет дело, и даже как бы
удивился, что у него есть где-то в доме маленький сын.
— Ну не говорил ли я, — восторженно крикнул Федор Павлович, — что это фон Зон! Что это настоящий воскресший из мертвых фон Зон! Да как ты вырвался оттуда? Что ты там нафонзонил такого и как ты-то мог от обеда уйти? Ведь надо же медный лоб иметь! У меня лоб, а я, брат, твоему
удивляюсь! Прыгай, прыгай скорей! Пусти его, Ваня, весело будет. Он тут как-нибудь в ногах полежит. Полежишь, фон Зон? Али на облучок его с кучером примостить?.. Прыгай на облучок, фон Зон!..
Нет, я тебе любопытнее вещь расскажу; но не
удивляйся, что не стыжусь тебя, а как будто даже и рад.
— Так это ты, Митя! —
удивился сильно вздрогнувший, однако, Алеша.
— Ты чего это? —
удивился немного старик. — Еще увидимся ведь. Аль думаешь, не увидимся?
Но так серьезно раскаивалась, почти до слез, так что я
удивилась.
Ободрите ее, как вы всегда прелестно это сумеете сделать. Lise, — крикнула она, подходя к ее двери, — вот я привела к тебе столь оскорбленного тобою Алексея Федоровича, и он нисколько не сердится, уверяю тебя, напротив,
удивляется, как ты могла подумать!
— Как это смертью? —
удивился Алеша.
— А, это «единый безгрешный» и его кровь! Нет, не забыл о нем и
удивлялся, напротив, все время, как ты его долго не выводишь, ибо обыкновенно в спорах все ваши его выставляют прежде всего. Знаешь, Алеша, ты не смейся, я когда-то сочинил поэму, с год назад. Если можешь потерять со мной еще минут десять, то я б ее тебе рассказал?
— С чего ты на меня
удивляешься? — отрывисто и сурово произнес Иван Федорович, изо всех сил себя сдерживая, и вдруг с отвращением понял, что чувствует сильнейшее любопытство и что ни за что не уйдет отсюда, не удовлетворив его.
— Зачем я в Чермашню поеду? —
удивился Иван Федорович.
— Я завтра в Москву уезжаю, если хочешь это знать, — завтра рано утром — вот и все! — с злобою, раздельно и громко вдруг проговорил он, сам себе потом
удивляясь, каким образом понадобилось ему тогда это сказать Смердякову.
О Катерине Ивановне он почти что и думать забыл и много этому потом
удивлялся, тем более что сам твердо помнил, как еще вчера утром, когда он так размашисто похвалился у Катерины Ивановны, что завтра уедет в Москву, в душе своей тогда же шепнул про себя: «А ведь вздор, не поедешь, и не так тебе будет легко оторваться, как ты теперь фанфаронишь».
Таково уже будет веяние времени, и
удивятся тому, что так долго сидели во тьме, а света не видели.
Отцы и учители, берегите веру народа, и не мечта сие: поражало меня всю жизнь в великом народе нашем его достоинство благолепное и истинное, сам видел, сам свидетельствовать могу, видел и
удивлялся, видел, несмотря даже на смрад грехов и нищий вид народа нашего.
Если же и утверждают сами, что они-то, напротив, и идут к единению, то воистину веруют в сие лишь самые из них простодушные, так что
удивиться даже можно сему простодушию.
Потом уже, и после многих даже лет, иные разумные иноки наши, припоминая весь тот день в подробности,
удивлялись и ужасались тому, каким это образом соблазн мог достигнуть тогда такой степени.
— Легкомысленны словеса твои, отче! — возвысил голос и отец Паисий, — посту и подвижничеству твоему
удивляюсь, но легкомысленны словеса твои, якобы изрек юноша в миру, непостоянный и младоумный. Изыди же, отче, повелеваю тебе, — прогремел в заключение отец Паисий.
— Да что с тобой? — продолжал он
удивляться, но удивление уже начало сменяться в лице его улыбкой, принимавшею все более и более насмешливое выражение.
— Ого, вот мы как! Совсем как и прочие смертные стали покрикивать. Это из ангелов-то! Ну, Алешка, удивил ты меня, знаешь ты это, искренно говорю. Давно я ничему здесь не
удивляюсь. Ведь я все же тебя за образованного человека почитал…
Ракитин
удивлялся на их восторженность и обидчиво злился, хотя и мог бы сообразить, что у обоих как раз сошлось все, что могло потрясти их души так, как случается это нечасто в жизни. Но Ракитин, умевший весьма чувствительно понимать все, что касалось его самого, был очень груб в понимании чувств и ощущений ближних своих — отчасти по молодой неопытности своей, а отчасти и по великому своему эгоизму.
И такое меня чувство взяло под конец, что сама себе
удивляюсь: чего я такого мальчика боюсь?
Но сердцу было сладко, и, странно, Алеша не
удивлялся тому.
Митя несколько и наскоро
удивился и объяснил, что так называл его сам Самсонов.
— Нет, сударыня, в первый раз слышу, —
удивился немного Митя.
Петр Ильич все больше и больше
удивлялся: в руках Мити он вдруг рассмотрел кучу денег, а главное, он держал эту кучу и вошел с нею, как никто деньги не держит и никто с ними не входит: все кредитки нес в правой руке, точно напоказ, прямо держа руку пред собою.
Когда Митя с Петром Ильичом подошли к лавке, то у входа нашли уже готовую тройку, в телеге, покрытой ковром, с колокольчиками и бубенчиками и с ямщиком Андреем, ожидавшим Митю. В лавке почти совсем успели «сладить» один ящик с товаром и ждали только появления Мити, чтобы заколотить и уложить его на телегу. Петр Ильич
удивился.
Маленький пан
удивился и опасливо поглядел на Митю. Тотчас же, однако, согласился, но с непременным условием, чтобы шел с ним и пан Врублевский.
Выслушав доклад девушки и
удивившись, она, однако, раздражительно велела отказать, несмотря на то, что неожиданное посещение в такой час незнакомого ей «здешнего чиновника» чрезвычайно заинтересовало ее дамское любопытство.
— Так кто ж ее мог отворить, если не сами вы ее отворили? — страшно
удивился вдруг Митя.
— Деньги, господа? Извольте, понимаю, что надо.
Удивляюсь даже, как раньше не полюбопытствовали. Правда, никуда бы не ушел, на виду сижу. Ну, вот они, мои деньги, вот считайте, берите, все, кажется.
— Уверяю вас, что серьезно… Почему вы думаете, что несерьезно? —
удивился в свою очередь и прокурор.
Извольте, я вам все скажу, так и быть, я вам теперь уже во всей моей инфернальности признаюсь, но чтобы вас же устыдить, и вы сами
удивитесь, до какой подлости может дойти комбинация чувств человеческих.
— Ведь это народ-то у нас, Маврикий Маврикиевич, совсем без стыда! — восклицал Трифон Борисыч. — Тебе Аким третьего дня дал четвертак денег, ты их пропил, а теперь кричишь. Доброте только вашей
удивляюсь с нашим подлым народом, Маврикий Маврикиевич, только это одно скажу!
— Что вы называете мистиком? От чего излечит? —
удивился немного Алеша.
— Какой аффект? —
удивился Алеша.
— Как? Что? Когда? — ужасно
удивился Алеша. Он уж не садился и слушал стоя.
— Эфика? —
удивился Алеша.
— Карл Бернар? —
удивился опять Алеша.
— Брат, мне нельзя долго оставаться, — сказал, помолчав, Алеша. — Завтра ужасный, великий день для тебя: Божий суд над тобой совершится… и вот я
удивляюсь, ходишь ты и вместо дела говоришь бог знает о чем…
— Нет, не
удивляйся, — горячо перебил Митя. — Что же мне о смердящем этом псе говорить, что ли? Об убийце? Довольно мы с тобой об этом переговорили. Не хочу больше о смердящем, сыне Смердящей! Его Бог убьет, вот увидишь, молчи!
Я
удивляюсь теперь только тому, как люди там живут и об этом ничего не думают.
Повидав затем исправника, прокурора, узнав подробности обвинения и ареста, он еще более
удивился на Алешу и приписал его мнение лишь возбужденному до последней степени братскому чувству и состраданию его к Мите, которого Алеша, как и знал это Иван, очень любил.
Доктор Герценштубе и встретившийся Ивану Федоровичу в больнице врач Варвинский на настойчивые вопросы Ивана Федоровича твердо отвечали, что падучая болезнь Смердякова несомненна, и даже
удивились вопросу: «Не притворялся ли он в день катастрофы?» Они дали ему понять, что припадок этот был даже необыкновенный, продолжался и повторялся несколько дней, так что жизнь пациента была в решительной опасности, и что только теперь, после принятых мер, можно уже сказать утвердительно, что больной останется в живых, хотя очень возможно (прибавил доктор Герценштубе), что рассудок его останется отчасти расстроен «если не на всю жизнь, то на довольно продолжительное время».
Иван Федорович опять про себя
удивился.
Чрез несколько дней даже
удивлялся, как мог он так мучительно обидеться его подозрениями.
Доктор, выслушав и осмотрев его, заключил, что у него вроде даже как бы расстройства в мозгу, и нисколько не
удивился некоторому признанию, которое тот с отвращением, однако, сделал ему. «Галлюцинации в вашем состоянии очень возможны, — решил доктор, — хотя надо бы их и проверить… вообще же необходимо начать лечение серьезно, не теряя ни минуты, не то будет плохо».
Ее, «погубительницу Федора Павловича и несчастного сына его», видали наши дамы и прежде, и все, почти до единой,
удивлялись, как в такую «самую обыкновенную, совсем даже некрасивую собой русскую мещанку» могли до такой степени влюбиться отец и сын.
Все
удивлялись и спрашивали себя: что может сделать из такого потерянного дела, из такого выеденного яйца даже и такой талант, как Фетюкович? — а потому с напряженным вниманием следили шаг за шагом за его подвигами.