Неточные совпадения
Если в рассказе Петра Александровича могло быть преувеличение,
то все же должно было быть и нечто похожее на
правду.
Пить вино и развратничать он не любит, а между
тем старик и обойтись без него не может, до
того ужились!» Это была
правда; молодой человек имел даже видимое влияние на старика;
тот почти начал его иногда как будто слушаться, хотя был чрезвычайно и даже злобно подчас своенравен; даже вести себя начал иногда приличнее…
Отец же, бывший когда-то приживальщик, а потому человек чуткий и тонкий на обиду, сначала недоверчиво и угрюмо его встретивший («много, дескать, молчит и много про себя рассуждает»), скоро кончил, однако же,
тем, что стал его ужасно часто обнимать и целовать, не далее как через две какие-нибудь недели,
правда с пьяными слезами, в хмельной чувствительности, но видно, что полюбив его искренно и глубоко и так, как никогда, конечно, не удавалось такому, как он, никого любить…
А коли нет крючьев, стало быть, и все побоку, значит, опять невероятно: кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат,
то что ж тогда будет, где же
правда на свете?
А впрочем, ступай, доберись там до
правды, да и приди рассказать: все же идти на
тот свет будет легче, коли наверно знаешь, что там такое.
Прибавьте, что он был юноша отчасти уже нашего последнего времени,
то есть честный по природе своей, требующий
правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью.
Хотя, к несчастию, не понимают эти юноши, что жертва жизнию есть, может быть, самая легчайшая изо всех жертв во множестве таких случаев и что пожертвовать, например, из своей кипучей юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое учение, на науку, хотя бы для
того только, чтобы удесятерить в себе силы для служения
той же
правде и
тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить, — такая жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем не по силам.
Правда, пожалуй, и
то, что это испытанное и уже тысячелетнее орудие для нравственного перерождения человека от рабства к свободе и к нравственному совершенствованию может обратиться в обоюдоострое орудие, так что иного, пожалуй, приведет вместо смирения и окончательного самообладания, напротив, к самой сатанинской гордости,
то есть к цепям, а не к свободе.
О, он отлично понимал, что для смиренной души русского простолюдина, измученной трудом и горем, а главное, всегдашнею несправедливостью и всегдашним грехом, как своим, так и мировым, нет сильнее потребности и утешения, как обрести святыню или святого, пасть пред ним и поклониться ему: «Если у нас грех, неправда и искушение,
то все равно есть на земле там-то, где-то святой и высший; у
того зато
правда,
тот зато знает
правду; значит, не умирает она на земле, а, стало быть, когда-нибудь и к нам перейдет и воцарится по всей земле, как обещано».
Знал Алеша, что так именно и чувствует и даже рассуждает народ, он понимал это, но
то, что старец именно и есть этот самый святой, этот хранитель Божьей
правды в глазах народа, — в этом он не сомневался нисколько и сам вместе с этими плачущими мужиками и больными их бабами, протягивающими старцу детей своих.
Не смущало его нисколько, что этот старец все-таки стоит пред ним единицей: «Все равно, он свят, в его сердце тайна обновления для всех,
та мощь, которая установит наконец
правду на земле, и будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети Божии и наступит настоящее царство Христово».
Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до
того доходит, что уж никакой
правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим.
—
Правда, вы не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где и я находился, четвертого года это дело было. Я потому и упомянул, что рассказом сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. Вы не знали о сем, не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой и с
тех пор все более и более сотрясаюсь. Да, Петр Александрович, вы великого падения были причиной! Это уж не Дидерот-с!
Правда, — усмехнулся старец, — теперь общество христианское пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках; но так как они не оскудевают,
то и пребывает все же незыблемо, в ожидании своего полного преображения из общества как союза почти еще языческого во единую вселенскую и владычествующую церковь.
Столовой у
того, впрочем, не было, потому что было у него всего по-настоящему две комнаты во всем помещении,
правда гораздо обширнейшие и удобнейшие, чем у старца.
«За что вы такого-то так ненавидите?» И он ответил тогда, в припадке своего шутовского бесстыдства: «А вот за что: он,
правда, мне ничего не сделал, но зато я сделал ему одну бессовестнейшую пакость, и только что сделал, тотчас же за
то и возненавидел его».
Правда, в
ту пору он у нас слишком уж даже выделанно напрашивался на свою роль шута, любил выскакивать и веселить господ, с видимым равенством конечно, но на деле совершенным пред ними хамом.
Если всю
правду,
то вот как было, себя не пощажу.
Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чем он это стоял и думал,
то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы затаил в себе
то впечатление, под которым находился во время своего созерцания.
— Видишь, я вот знаю, что он и меня терпеть не может, равно как и всех, и тебя точно так же, хотя тебе и кажется, что он тебя «уважать вздумал». Алешку подавно, Алешку он презирает. Да не украдет он, вот что, не сплетник он, молчит, из дому сору не вынесет, кулебяки славно печет, да к
тому же ко всему и черт с ним, по правде-то, так стоит ли об нем говорить?
— Да я и сам не знаю… У меня вдруг как будто озарение… Я знаю, что я нехорошо это говорю, но я все-таки все скажу, — продолжал Алеша
тем же дрожащим и пересекающимся голосом. — Озарение мое в
том, что вы брата Дмитрия, может быть, совсем не любите… с самого начала… Да и Дмитрий, может быть, не любит вас тоже вовсе… с самого начала… а только чтит… Я, право, не знаю, как я все это теперь смею, но надо же кому-нибудь
правду сказать… потому что никто здесь
правды не хочет сказать…
И вот так-то детки наши —
то есть не ваши, а наши-с, детки презренных, но благородных нищих-с, —
правду на земле еще в девять лет от роду узнают-с.
Ну при всем
том ведь я и отец, надобно ж было ему слово
правды сказать.
Солидарность в грехе между людьми я понимаю, понимаю солидарность и в возмездии, но не с детками же солидарность в грехе, и если
правда в самом деле в
том, что и они солидарны с отцами их во всех злодействах отцов,
то уж, конечно,
правда эта не от мира сего и мне непонятна.
А ко всему
тому рассудите, Иван Федорович, и некоторую чистую правду-с: ведь это почти что наверно так, надо сказать-с, что Аграфена Александровна, если только захотят они
того сами,
то непременно заставят их на себе жениться, самого барина
то есть, Федора Павловича-с, если только захотят-с, — ну, а ведь они, может быть, и захотят-с.
Он попробовал заговорить с извозчиком, и его ужасно что-то заинтересовало из
того, что ответил ему мужик, но чрез минуту сообразил, что все мимо ушей пролетело и что он, по
правде, и не понял
того, что мужик ответил.
Вспоминая
тех, разве можно быть счастливым в полноте, как прежде, с новыми, как бы новые ни были ему милы?» Но можно, можно: старое горе великою тайной жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость; вместо юной кипучей крови наступает кроткая ясная старость: благословляю восход солнца ежедневный, и сердце мое по-прежнему поет ему, но уже более люблю закат его, длинные косые лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной жизни — а надо всем-то
правда Божия, умиляющая, примиряющая, всепрощающая!
Воистину, если не говорят сего (ибо не умеют еще сказать сего),
то так поступают, сам видел, сам испытывал, и верите ли: чем беднее и ниже человек наш русский,
тем и более в нем сей благолепной
правды заметно, ибо богатые из них кулаки и мироеды во множестве уже развращены, и много, много тут от нерадения и несмотрения нашего вышло!
Если не отойдет с целованием твоим бесчувственный и смеясь над тобою же,
то не соблазняйся и сим: значит, срок его еще не пришел, но придет в свое время; а не придет, все равно: не он, так другой за него познает, и пострадает, и осудит, и обвинит себя сам, и
правда будет восполнена.
А если вас таких двое сойдутся,
то вот уж и весь мир, мир живой любви, обнимите друг друга в умилении и восхвалите Господа: ибо хотя и в вас двоих, но восполнилась
правда его.
Но если сказать по всей
правде,
то попущалось ему все сие даже и по некоторой необходимости.
Правда, прошло уже четыре года с
тех пор, как старик привез в этот дом из губернского города восемнадцатилетнюю девочку, робкую, застенчивую, тоненькую, худенькую, задумчивую и грустную, и с
тех пор много утекло воды.
По
правде тебе сказать, не ждала не гадала, да и прежде никогда
тому не верила, чтобы ты мог прийти.
Хотела я тебя погубить, Алеша,
правда это великая, совсем положила; до
того хотела, что Ракитку деньгами подкупила, чтобы тебя привел.
Грушенька хоть и любила его часочек истинно и искренно, это
правда, но и мучила же его в
то же время иной раз действительно жестоко и беспощадно.
— Ох нет, вы меня не так поняли, Дмитрий Федорович. Если так,
то вы не поняли меня. Я говорила про прииски…
Правда, я вам обещала больше, бесконечно больше, чем три тысячи, я теперь все припоминаю, но я имела в виду одни прииски.
— Брось, Митя, он, может,
правду говорит; и без
того много проиграл, — со странною ноткой в голосе произнесла и Грушенька. Оба пана вдруг поднялись с места со страшно обиженным видом.
— А мелочи, господа, все эти крючкотворные мелочи прочь, — восторженно воскликнул Митя, — а
то это просто выйдет черт знает что, ведь не
правда ли?
Но прокурор слегка толкнул его под столом, и
тот успел вовремя остановиться. Митя,
правда, его и не слушал.
А потому и опустим о
том, как Николай Парфенович внушал каждому призываемому свидетелю, что
тот должен показывать по
правде и совести и что впоследствии должен будет повторить это показание свое под присягой.
— Слава тебе Господи! — проговорила она горячим, проникновенным голосом и, еще не садясь на место и обратившись к Николаю Парфеновичу, прибавила: — Как он теперь сказал,
тому и верьте! Знаю его: сболтнуть что сболтнет, али для смеху, али с упрямства, но если против совести,
то никогда не обманет. Прямо
правду скажет,
тому верьте!
Сойдя вниз, он объявил, что нарочно лежал как без чувств, чтоб их испугать, но
правда была в
том, что он и в самом деле лишился чувств, как и признался потом сам, уже долго спустя, своей маме.
Сумасшедшая шалость Коли, кажется, пробила лед, и Дарданелову за его заступничество сделан был намек о надежде,
правда отдаленный, но и сам Дарданелов был феноменом чистоты и деликатности, а потому с него и
того было покамест довольно для полноты его счастия.
— Ах нет, есть люди глубоко чувствующие, но как-то придавленные. Шутовство у них вроде злобной иронии на
тех, которым в глаза они не смеют сказать
правды от долговременной унизительной робости пред ними. Поверьте, Красоткин, что такое шутовство чрезвычайно иногда трагично. У него все теперь, все на земле совокупилось в Илюше, и умри Илюша, он или с ума сойдет с горя, или лишит себя жизни. Я почти убежден в этом, когда теперь на него смотрю!
— Во-первых, не тринадцать, а четырнадцать, через две недели четырнадцать, — так и вспыхнул он, — а во-вторых, совершенно не понимаю, к чему тут мои лета? Дело в
том, каковы мои убеждения, а не который мне год, не
правда ли?
— Помилуйте, вы хотите послушания и мистицизма. Согласитесь в
том, что, например, христианская вера послужила лишь богатым и знатным, чтобы держать в рабстве низший класс, не
правда ли?
— Ох нет, я не смеюсь и вовсе не думаю, что вы мне налгали. Вот то-то и есть, что этого не думаю, потому что все это, увы, сущая
правда! Ну скажите, а Пушкина-то вы читали, «Онегина»-то… Вот вы сейчас говорили о Татьяне?
— Ах, да ведь это
правда, если б он убил! — воскликнула Грушенька. — Помешанный он был тогда, совсем помешанный, и это я, я, подлая, в
том виновата! Только ведь он же не убил, не убил! И все-то на него, что он убил, весь город. Даже Феня и
та так показала, что выходит, будто он убил. А в лавке-то, а этот чиновник, а прежде в трактире слышали! Все, все против него, так и галдят.
— Ну… ну, вот я какая! Проболталась! — воскликнула Грушенька в смущении, вся вдруг зарумянившись. — Стой, Алеша, молчи, так и быть, коль уж проболталась, всю
правду скажу: он у него два раза был, первый раз только что он тогда приехал — тогда же ведь он сейчас из Москвы и прискакал, я еще и слечь не успела, а другой раз приходил неделю назад. Мите-то он не велел об
том тебе сказывать, отнюдь не велел, да и никому не велел сказывать, потаенно приходил.
— Алеша, говорю вам, это ужасно важно, — в каком-то чрезмерном уже удивлении продолжала Лиза. — Не сон важен, а
то, что вы могли видеть этот же самый сон, как и я. Вы никогда мне не лжете, не лгите и теперь: это
правда? Вы не смеетесь?