Неточные совпадения
Вы меня
сейчас замечанием вашим: «Не стыдиться столь самого себя, потому что от сего лишь все и выходит», — вы меня замечанием этим как
бы насквозь прочкнули и внутри прочли.
Ведь если б я только был уверен, когда вхожу, что все меня за милейшего и умнейшего человека
сейчас же примут, — Господи! какой
бы я тогда был добрый человек!
— Да если б и теперь был один лишь церковно-общественный суд, то и теперь
бы церковь не посылала на каторгу или на смертную казнь. Преступление и взгляд на него должны
бы были несомненно тогда измениться, конечно мало-помалу, не вдруг и не
сейчас, но, однако, довольно скоро… — спокойно и не смигнув глазом произнес Иван Федорович.
— Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, — заговорил вдруг старец, и все разом к нему обратились, — ведь если
бы теперь не было Христовой церкви, то не было
бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за него потом, то есть кары настоящей, не механической, как они сказали
сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести.
Справедливо и то, что было здесь
сейчас сказано, что если
бы действительно наступил суд церкви, и во всей своей силе, то есть если
бы все общество обратилось лишь в церковь, то не только суд церкви повлиял
бы на исправление преступника так, как никогда не влияет ныне, но, может быть, и вправду самые преступления уменьшились
бы в невероятную долю.
— А ведь непредвиденное-то обстоятельство — это ведь я! —
сейчас же подхватил Федор Павлович. — Слышите, отец, это Петр Александрович со мной не желает вместе оставаться, а то
бы он тотчас пошел. И пойдете, Петр Александрович, извольте пожаловать к отцу игумену, и — доброго вам аппетита! Знайте, что это я уклонюсь, а не вы. Домой, домой, дома поем, а здесь чувствую себя неспособным, Петр Александрович, мой любезнейший родственник.
Попивая коньячок и выслушав сообщенное известие, он заметил, что такого солдата следовало
бы произвести
сейчас же во святые и снятую кожу его препроводить в какой-нибудь монастырь: «То-то народу повалит и денег».
Она глядела как дитя, радовалась чему-то как дитя, она именно подошла к столу, «радуясь» и как
бы сейчас чего-то ожидая с самым детским нетерпеливым и доверчивым любопытством.
— Ничего, брат… я так с испугу. Ах, Дмитрий! Давеча эта кровь отца… — Алеша заплакал, ему давно хотелось заплакать, теперь у него вдруг как
бы что-то порвалось в душе. — Ты чуть не убил его… проклял его… и вот теперь…
сейчас… ты шутишь шутки… «кошелек или жизнь»!
— Слушай, я разбойника Митьку хотел сегодня было засадить, да и теперь еще не знаю, как решу. Конечно, в теперешнее модное время принято отцов да матерей за предрассудок считать, но ведь по законам-то, кажется, и в наше время не позволено стариков отцов за волосы таскать, да по роже каблуками на полу бить, в их собственном доме, да похваляться прийти и совсем убить — все при свидетелях-с. Я
бы, если
бы захотел, скрючил его и мог
бы за вчерашнее
сейчас засадить.
Что он подумал обо мне вчера — не знаю, знаю только одно, что, повторись то же самое сегодня,
сейчас, и я высказала
бы такие же чувства, какие вчера, — такие же чувства, такие же слова и такие же движения.
— «Папа, говорит, папа, я его повалю, как большой буду, я ему саблю выбью своей саблей, брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему: мог
бы сейчас убить, но прощаю тебя, вот тебе!» Видите, видите, сударь, какой процессик в головке-то его произошел в эти два дня, это он день и ночь об этом именно мщении с саблей думал и ночью, должно быть, об этом бредил-с.
Кончил он опять со своим давешним злым и юродливым вывертом. Алеша почувствовал, однако, что ему уж он доверяет и что будь на его месте другой, то с другим этот человек не стал
бы так «разговаривать» и не сообщил
бы ему того, что
сейчас ему сообщил. Это ободрило Алешу, у которого душа дрожала от слез.
— Алексей Федорович… я… вы… — бормотал и срывался штабс-капитан, странно и дико смотря на него в упор с видом решившегося полететь с горы, и в то же время губами как
бы и улыбаясь, — я-с… вы-с… А не хотите ли, я вам один фокусик
сейчас покажу-с! — вдруг прошептал он быстрым, твердым шепотом, речь уже не срывалась более.
Мысль о том: как
бы самым хитрейшим образом поймать
сейчас брата Дмитрия, от него, очевидно, скрывающегося?
— Ну если в ступе, то это только, может быть, разговор… — заметил Алеша. — Если б я его мог
сейчас встретить, я
бы мог ему что-нибудь и об этом сказать…
Завтра я уезжаю и думал
сейчас, здесь сидя: как
бы мне его увидеть, чтобы проститься, а ты и идешь мимо.
— Нет, не могу допустить. Брат, — проговорил вдруг с засверкавшими глазами Алеша, — ты сказал
сейчас: есть ли во всем мире существо, которое могло
бы и имело право простить? Но существо это есть, и оно может все простить, всех и вся и за всё, потому что само отдало неповинную кровь свою за всех и за всё. Ты забыл о нем, а на нем-то и созиждается здание, и это ему воскликнут: «Прав ты, Господи, ибо открылись пути твои».
Наступило опять молчание. Промолчали чуть не с минуту. Иван Федорович знал, что он должен был
сейчас встать и рассердиться, а Смердяков стоял пред ним и как
бы ждал: «А вот посмотрю я, рассердишься ты или нет?» Так по крайней мере представлялось Ивану Федоровичу. Наконец он качнулся, чтобы встать. Смердяков точно поймал мгновенье.
Золото человек, я ему
сейчас двадцать тысяч вручу без расписки на сохранение, а смотреть ничего не умеет, как
бы и не человек вовсе, ворона обманет.
«Матушка, кровинушка ты моя, воистину всякий пред всеми за всех виноват, не знают только этого люди, а если б узнали —
сейчас был
бы рай!» «Господи, да неужто же и это неправда, — плачу я и думаю, — воистину я за всех, может быть, всех виновнее, да и хуже всех на свете людей!» И представилась мне вдруг вся правда, во всем просвещении своем: что я иду делать?
Иногда же долго и как
бы пронзительно смотрит на меня — думаю: «Что-нибудь
сейчас да и скажет», а он вдруг перебьет и заговорит о чем-нибудь известном и обыкновенном.
Он остановился и вдруг спросил себя: «Отчего сия грусть моя даже до упадка духа?» — и с удивлением постиг тотчас же, что сия внезапная грусть его происходит, по-видимому, от самой малой и особливой причины: дело в том, что в толпе, теснившейся
сейчас у входа в келью, заприметил он между прочими волнующимися и Алешу и вспомнил он, что, увидав его, тотчас же почувствовал тогда в сердце своем как
бы некую боль.
Одним словом, я готов на все, выдам все документы, какие потребуете, все подпишу… и мы эту бумагу
сейчас же и совершили
бы, и если
бы можно, если
бы только можно, то сегодня же
бы утром…
«Три тысячи! — подумал, замирая, Митя, — и это
сейчас, безо всяких бумаг, без акта… о, это по-джентльменски! Великолепная женщина, и если
бы только не так разговорчива…»
— Естем до живего доткнентным! (Я оскорблен до последней степени!) — раскраснелся вдруг маленький пан как рак и живо, в страшном негодовании, как
бы не желая больше ничего слушать, вышел из комнаты. За ним, раскачиваясь, последовал и Врублевский, а за ними уж и Митя, сконфуженный и опешенный. Он боялся Грушеньки, он предчувствовал, что пан
сейчас раскричится. Так и случилось. Пан вошел в залу и театрально встал пред Грушенькой.
— Ничего… одного больного там оставил. Кабы выздоровел, кабы знал, что выздоровеет, десять
бы лет
сейчас моих отдал!
«А когда он воротился, — с волнением прибавила Феня, — и я призналась ему во всем, то стала я его расспрашивать: отчего у вас, голубчик Дмитрий Федорович, в крови обе руки», то он будто
бы ей так и ответил, что эта кровь — человеческая и что он только что
сейчас человека убил, — «так и признался, так мне во всем тут и покаялся, да вдруг и выбежал как сумасшедший.
На вопрос мой, откуда взял столько денег, он с точностью ответил, что взял их
сейчас пред тем от вас и что вы ссудили его суммою в три тысячи, чтоб ехать будто
бы на золотые прииски…
— Н-нет-с, а вот если
бы вы написали вашею рукой
сейчас три строки, на всякий случай, о том, что денег Дмитрию Федоровичу никаких не давали, то было
бы, может быть, не лишнее… на всякий случай…
Я
бы, впрочем, и не стал распространяться о таких мелочных и эпизодных подробностях, если б эта
сейчас лишь описанная мною эксцентрическая встреча молодого чиновника с вовсе не старою еще вдовицей не послужила впоследствии основанием всей жизненной карьеры этого точного и аккуратного молодого человека, о чем с изумлением вспоминают до сих пор в нашем городке и о чем, может быть, и мы скажем особое словечко, когда заключим наш длинный рассказ о братьях Карамазовых.
— Ну, господа, теперь ваш, ваш вполне. И… если б только не все эти мелочи, то мы
бы сейчас же и сговорились. Я опять про мелочи. Я ваш, господа, но, клянусь, нужно взаимное доверие — ваше ко мне и мое к вам, — иначе мы никогда не покончим. Для вас же говорю. К делу, господа, к делу, и, главное, не ройтесь вы так в душе моей, не терзайте ее пустяками, а спрашивайте одно только дело и факты, и я вас
сейчас же удовлетворю. А мелочи к черту!
— Вам
бы не следовало это записывать, про «позор»-то. Это я вам по доброте только души показал, а мог и не показывать, я вам, так сказать, подарил, а вы
сейчас лыко в строку. Ну пишите, пишите что хотите, — презрительно и брезгливо заключил он, — не боюсь я вас и… горжусь пред вами.
И чувствует он еще, что подымается в сердце его какое-то никогда еще не бывалое в нем умиление, что плакать ему хочется, что хочет он всем сделать что-то такое, чтобы не плакало больше дитё, не плакала
бы и черная иссохшая мать дити, чтоб не было вовсе слез от сей минуты ни у кого и чтобы
сейчас же,
сейчас же это сделать, не отлагая и несмотря ни на что, со всем безудержем карамазовским.
Но Алеша все молчал и был все по-прежнему серьезен. Если
бы сказал что-нибудь
сейчас Алеша, на том
бы оно и покончилось, но Алеша смолчал, а «молчание его могло быть презрительным», и Коля раздражился уже совсем.
— Напротив, я ничего не имею против Бога. Конечно, Бог есть только гипотеза… но… я признаю, что он нужен, для порядка… для мирового порядка и так далее… и если б его не было, то надо
бы его выдумать, — прибавил Коля, начиная краснеть. Ему вдруг вообразилось, что Алеша
сейчас подумает, что он хочет выставить свои познания и показать, какой он «большой». «А я вовсе не хочу выставлять пред ним мои познания», — с негодованием подумал Коля. И ему вдруг стало ужасно досадно.
Потом мне вообразилось (это уже
сейчас, здесь) на том месте, когда я говорил: «Если
бы не было Бога, то его надо выдумать», что я слишком тороплюсь выставить мое образование, тем более что эту фразу я в книге прочел.
— Не от меня теперь за-ви-сит, — нетерпеливо проговорил доктор, — и, однако же, гм, — приостановился он вдруг, — если б вы, например, могли… на-пра-вить… вашего пациента…
сейчас и нимало не медля (слова «
сейчас и нимало не медля» доктор произнес не то что строго, а почти гневно, так что штабс-капитан даже вздрогнул) в Си-ра-ку-зы, то… вследствие новых бла-го-приятных кли-ма-ти-ческих условий… могло
бы, может быть, произойти…
— Судебный аффект. Такой аффект, за который все прощают. Что
бы вы ни сделали — вас
сейчас простят.
— Вообрази себе: это там в нервах, в голове, то есть там в мозгу эти нервы (ну черт их возьми!)… есть такие этакие хвостики, у нервов этих хвостики, ну, и как только они там задрожат… то есть видишь, я посмотрю на что-нибудь глазами, вот так, и они задрожат, хвостики-то… а как задрожат, то и является образ, и не
сейчас является, а там какое-то мгновение, секунда такая пройдет, и является такой будто
бы момент, то есть не момент, — черт его дери момент, — а образ, то есть предмет али происшествие, ну там черт дери — вот почему я и созерцаю, а потом мыслю… потому что хвостики, а вовсе не потому, что у меня душа и что я там какой-то образ и подобие, все это глупости.
— Спасибо! — отрезал Иван и, бросив Алешу, быстро пошел своею дорогой. С тех пор Алеша заметил, что брат Иван как-то резко начал от него отдаляться и даже как
бы невзлюбил его, так что потом и сам он уже перестал ходить к нему. Но в ту минуту,
сейчас после той с ним встречи, Иван Федорович, не заходя домой, вдруг направился опять к Смердякову.
— Всё тогда смелы были-с, «все, дескать, позволено», говорили-с, а теперь вот так испугались! — пролепетал, дивясь, Смердяков. — Лимонаду не хотите ли,
сейчас прикажу-с. Очень освежить может. Только вот это
бы прежде накрыть-с.
— «Отец святой, это не утешение! — восклицает отчаянный, — я был
бы, напротив, в восторге всю жизнь каждый день оставаться с носом, только
бы он был у меня на надлежащем месте!» — «Сын мой, — вздыхает патер, — всех благ нельзя требовать разом, и это уже ропот на Провидение, которое даже и тут не забыло вас; ибо если вы вопиете, как возопили
сейчас, что с радостью готовы
бы всю жизнь оставаться с носом, то и тут уже косвенно исполнено желание ваше: ибо, потеряв нос, вы тем самым все же как
бы остались с носом…»
Тут же
сейчас же явился и защитник, знаменитый Фетюкович, и как
бы какой-то подавленный гул пронесся в зале.
Он был довольно краток, но обстоятелен. Излагались лишь главнейшие причины, почему привлечен такой-то, почему его должно было предать суду, и так далее. Тем не менее он произвел на меня сильное впечатление. Секретарь прочел четко, звучно, отчетливо. Вся эта трагедия как
бы вновь появилась пред всеми выпукло, концентрично, освещенная роковым, неумолимым светом. Помню, как
сейчас же по прочтении председатель громко и внушительно спросил Митю...
Признаюсь, я именно подумал тогда, что он говорит об отце и что он содрогается, как от позора, при мысли пойти к отцу и совершить с ним какое-нибудь насилие, а между тем он именно тогда как
бы на что-то указывал на своей груди, так что, помню, у меня мелькнула именно тогда же какая-то мысль, что сердце совсем не в той стороне груди, а ниже, а он ударяет себя гораздо выше, вот тут,
сейчас ниже шеи, и все указывает в это место.
— Это так, это именно так, — восклицал во внезапном возбуждении Алеша, — брат именно восклицал мне тогда, что половину, половину позора (он несколько раз выговорил: половину!) он мог
бы сейчас снять с себя, но что до того несчастен слабостью своего характера, что этого не сделает… знает заранее, что этого не может и не в силах сделать!
Я подхожу близко к той катастрофе, которая, разразившись внезапно, действительно, может быть, погубила Митю. Ибо я уверен, да и все тоже, все юристы после так говорили, что не явись этого эпизода, преступнику по крайней мере дали
бы снисхождение. Но об этом
сейчас. Два слова лишь прежде о Грушеньке.
О, Алеша знал и еще одну ужасную причину ее теперешней муки, как ни скрывала она ее от него во все эти дни после осуждения Мити; но ему почему-то было
бы слишком больно, если б она до того решилась пасть ниц, что заговорила
бы с ним сама, теперь,
сейчас, и об этой причине.
Митя вздрогнул, хотел было что-то вымолвить, но промолчал. Известие страшно на него подействовало. Видно было, что ему мучительно хотелось
бы узнать подробности разговора, но что он опять боится
сейчас спросить: что-нибудь жестокое и презрительное от Кати было
бы ему как удар ножом в эту минуту.