Неточные совпадения
Услышав
все про Аделаиду Ивановну, которую, разумеется, помнил и когда-то даже заметил, и узнав, что остался Митя, он, несмотря на
все молодое негодование свое и презрение к Федору Павловичу, в это дело ввязался.
Тем не менее даже тогда, когда я уже знал и
про это особенное обстоятельство, мне Иван Федорович
все казался загадочным, а приезд его к нам все-таки необъяснимым.
Вот
про этого-то Алексея мне
всего труднее говорить теперешним моим предисловным рассказом, прежде чем вывести его на сцену в романе.
Кстати, я уже упоминал
про него, что, оставшись после матери
всего лишь по четвертому году, он запомнил ее потом на
всю жизнь, ее лицо, ее ласки, «точно как будто она стоит предо мной живая».
Видя, что «Алешка Карамазов», когда заговорят «
про это», быстро затыкает уши пальцами, они становились иногда подле него нарочно толпой и, насильно отнимая руки от ушей его, кричали ему в оба уха скверности, а тот рвался, спускался на пол, ложился, закрывался, и
все это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду.
Про старца Зосиму говорили многие, что он, допуская к себе столь многие годы
всех приходивших к нему исповедовать сердце свое и жаждавших от него совета и врачебного слова, до того много принял в душу свою откровений, сокрушений, сознаний, что под конец приобрел прозорливость уже столь тонкую, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к нему, мог угадывать: с чем тот пришел, чего тому нужно и даже какого рода мучение терзает его совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово.
Монахи
про него говорили, что он именно привязывается душой к тому, кто грешнее, и, кто
всех более грешен, того он
всех более и возлюбит.
Без сомнения, он очень заботился
про себя, в сердце своем, о том, чтобы как-нибудь
все эти семейные несогласия кончились.
— Ничего подобного во
всех Четьих-Минеях не существует.
Про какого это святого, вы говорите, так написано? — спросил иеромонах, отец библиотекарь.
— О, как вы говорите, какие смелые и высшие слова, — вскричала мамаша. — Вы скажете и как будто пронзите. А между тем счастие, счастие — где оно? Кто может сказать
про себя, что он счастлив? О, если уж вы были так добры, что допустили нас сегодня еще раз вас видеть, то выслушайте
всё, что я вам прошлый раз не договорила, не посмела сказать,
всё, чем я так страдаю, и так давно, давно! Я страдаю, простите меня, я страдаю… — И она в каком-то горячем порывистом чувстве сложила пред ним руки.
Дело в том, что он и прежде с Иваном Федоровичем несколько пикировался в познаниях и некоторую небрежность его к себе хладнокровно не выносил: «До сих пор, по крайней мере, стоял на высоте
всего, что есть передового в Европе, а это новое поколение решительно нас игнорирует», — думал он
про себя.
—
Про неправду
все написано, — ухмыляясь, прошамкал Смердяков.
— Вы
все про то: была ли она или не была? — горестно проговорил Алеша.
— Не только говорил, но это, может быть,
всего сильнее убивало его. Он говорил, что лишен теперь чести и что теперь уже
все равно, — с жаром ответил Алеша, чувствуя
всем сердцем своим, как надежда вливается в его сердце и что в самом деле, может быть, есть выход и спасение для его брата. — Но разве вы…
про эти деньги знаете? — прибавил он и вдруг осекся.
Аграфена Александровна, ангел мой! — крикнула она вдруг кому-то, смотря в другую комнату, — подите к нам, это милый человек, это Алеша, он
про наши дела
все знает, покажитесь ему!
— Я вас предупреждала, — говорила ей старшая тетка, — я вас удерживала от этого шага… вы слишком пылки… разве можно было решиться на такой шаг! Вы этих тварей не знаете, а
про эту говорят, что она хуже
всех… Нет, вы слишком своевольны!
Не святее же мы мирских за то, что сюда пришли и в сих стенах затворились, а, напротив, всякий сюда пришедший, уже тем самым, что пришел сюда, познал
про себя, что он хуже
всех мирских и
всех и
вся на земле…
— Страшные словеса ваши! А что, великий и блаженный отче, — осмеливался
все больше и больше монашек, — правда ли,
про вас великая слава идет, даже до отдаленных земель, будто со Святым Духом беспрерывное общение имеете?
Однако вы непременно разузнайте мне как-нибудь
про этого скверного мальчишку и мне
все расскажите, потому что тут какой-то секрет.
Видите ли, мочалка-то была гуще-с, еще
всего неделю назад, — я
про бороденку мою говорю-с; это ведь бороденку мою мочалкой прозвали, школьники главное-с.
Про Илюшу не говорю-с,
всего девять лет-с, один как перст, ибо умри я — и что со
всеми этими недрами станется, я только
про это одно вас спрошу-с?
Я имею право вам открыть
про ее оскорбление, я даже должен так сделать, потому что она, узнав
про вашу обиду и узнав
все про ваше несчастное положение, поручила мне сейчас… давеча… снести вам это вспоможение от нее… но только от нее одной, не от Дмитрия, который и ее бросил, отнюдь нет, и не от меня, от брата его, и не от кого-нибудь, а от нее, только от нее одной!
У него
все время, пока он тогда говорил, голос был такой слабый, ослабленный, и говорил он так скоро-скоро,
все как-то хихикал таким смешком, или уже плакал… право, он плакал, до того он был в восхищении… и
про дочерей своих говорил… и
про место, что ему в другом городе дадут…
— Люблю, Иван. Брат Дмитрий говорит
про тебя: Иван — могила. Я говорю
про тебя: Иван — загадка. Ты и теперь для меня загадка, но нечто я уже осмыслил в тебе, и
всего только с сегодняшнего утра!
Я не говорю
про страдания больших, те яблоко съели, и черт с ними, и пусть бы их
всех черт взял, но эти, эти!
Этот «поступок» он
всю жизнь свою потом называл «мерзким» и
всю жизнь свою считал, глубоко
про себя, в тайниках души своей, самым подлым поступком изо
всей своей жизни.
Запомни еще: на каждый день и когда лишь можешь, тверди
про себя: «Господи, помилуй
всех днесь пред тобою представших».
Но его мало слушали, и отец Паисий с беспокойством замечал это, несмотря на то, что даже и сам (если уж
все вспоминать правдиво), хотя и возмущался слишком нетерпеливыми ожиданиями и находил в них легкомыслие и суету, но потаенно,
про себя, в глубине души своей, ждал почти того же, чего и сии взволнованные, в чем сам себе не мог не сознаться.
И вот вскорости после полудня началось нечто, сначала принимаемое входившими и выходившими лишь молча и
про себя и даже с видимою боязнью каждого сообщить кому-либо начинающуюся мысль свою, но к трем часам пополудни обнаружившееся уже столь ясно и неопровержимо, что известие о сем мигом облетело
весь скит и
всех богомольцев — посетителей скита, тотчас же проникло и в монастырь и повергло в удивление
всех монастырских, а наконец, чрез самый малый срок, достигло и города и взволновало в нем
всех, и верующих и неверующих.
Но речи смиренного отца пронеслись без внушения и даже вызвали отпор насмешливый: «Это
все ученость и новшества, нечего и слушать», — порешили
про себя иноки.
— Не смейся, Ракитин, не усмехайся, не говори
про покойника: он выше
всех, кто был на земле! — с плачем в голосе прокричал Алеша.
— Знаю, что по наиважнейшему делу, Дмитрий Федорович, тут не предчувствия какие-нибудь, не ретроградные поползновения на чудеса (слышали
про старца Зосиму?), тут, тут математика: вы не могли не прийти, после того как произошло
все это с Катериной Ивановной, вы не могли, не могли, это математика.
— Ох нет, вы меня не так поняли, Дмитрий Федорович. Если так, то вы не поняли меня. Я говорила
про прииски… Правда, я вам обещала больше, бесконечно больше, чем три тысячи, я теперь
все припоминаю, но я имела в виду одни прииски.
Но
все было ясно как день: этот офицер — он знал
про него, знал ведь отлично
все, знал от самой же Грушеньки, знал, что месяц назад он письмо прислал.
— Я не
про это. Я
про высший порядок. Порядку во мне нет, высшего порядка… Но…
все это закончено, горевать нечего. Поздно, и к черту!
Вся жизнь моя была беспорядок, и надо положить порядок. Каламбурю, а?
— Нет, я так. Видишь, из кармана у кого-нибудь, чужое? Я не
про казну говорю, казну
все дерут, и ты, конечно, тоже…
— Те-те-те, вот оно что! Ну, наделаешь ты теперь там дел! — пробормотал
про себя Петр Ильич. — Теперь
все понятно, теперь как не понять. Дмитрий Федорович, отдай-ка мне сейчас пистолеты, если хочешь быть человеком, — воскликнул он громко Мите, — слышишь, Дмитрий!
— Похвалялся же убить отца вслух,
все здесь слышали. Именно
про три тысячи говорил…
В сквернейшем расположении духа направился он прямо к себе домой и вдруг вспомнил
про Феню: «Э, черт, вот бы давеча расспросить ее, — подумал он в досаде, —
все бы и знал».
Вообразите, например, он претендует (вчера
всю дорогу спорил), что Гоголь в «Мертвых душах» это
про него сочинил.
— О да, да, непременно! — сжимал ее в объятиях Митя, — увезу тебя, улетим… О,
всю жизнь за один год отдам сейчас, чтобы только знать
про эту кровь!
— Ну, господа, теперь ваш, ваш вполне. И… если б только не
все эти мелочи, то мы бы сейчас же и сговорились. Я опять
про мелочи. Я ваш, господа, но, клянусь, нужно взаимное доверие — ваше ко мне и мое к вам, — иначе мы никогда не покончим. Для вас же говорю. К делу, господа, к делу, и, главное, не ройтесь вы так в душе моей, не терзайте ее пустяками, а спрашивайте одно только дело и факты, и я вас сейчас же удовлетворю. А мелочи к черту!
Безучастная строгость устремленных пристально на него, во время рассказа, взглядов следователя и особенно прокурора смутила его наконец довольно сильно: «Этот мальчик Николай Парфенович, с которым я еще
всего только несколько дней тому говорил глупости
про женщин, и этот больной прокурор не стоят того, чтоб я им это рассказывал, — грустно мелькнуло у него в уме, — позор!
Прокурор скушал
все пилюли, он лишь дрожал от нетерпения узнать
про новый факт.
Он ясно и настойчиво передал нам, очнувшись, на расспросы наши, что в то еще время, когда, выйдя на крыльцо и заслышав в саду некоторый шум, он решился войти в сад чрез калитку, стоявшую отпертою, то, войдя в сад, еще прежде чем заметил вас в темноте убегающего, как вы сообщили уже нам, от отворенного окошка, в котором видели вашего родителя, он, Григорий, бросив взгляд налево и заметив действительно это отворенное окошко, заметил в то же время, гораздо ближе к себе, и настежь отворенную дверь,
про которую вы заявили, что она
все время, как вы были в саду, оставалась запертою.
— Господа! — воскликнул он, — я ведь вижу, что я пропал. Но она? Скажите мне
про нее, умоляю вас, неужели и она пропадет со мной? Ведь она невинна, ведь она вчера кричала не в уме, что «во
всем виновата». Она ни в чем, ни в чем не виновата! Я
всю ночь скорбел, с вами сидя… Нельзя ли, не можете ли мне сказать: что вы с нею теперь сделаете?
— А почем я знаю,
про какого? Теперь у них до вечера крику будет. Я люблю расшевелить дураков во
всех слоях общества. Вот и еще стоит олух, вот этот мужик. Заметь себе, говорят: «Ничего нет глупее глупого француза», но и русская физиономия выдает себя. Ну не написано ль у этого на лице, что он дурак, вот у этого мужика, а?
Но
про себя очень, очень хотел познакомиться: что-то было во
всех выслушанных им рассказах об Алеше симпатическое и влекущее.
Признаюсь пред вами заранее в одной слабости, Карамазов, это уж так пред вами, для первого знакомства, чтобы вы сразу увидели
всю мою натуру: я ненавижу, когда меня спрашивают
про мои года, более чем ненавижу… и наконец…
про меня, например, есть клевета, что я на прошлой неделе с приготовительными в разбойники играл.
— Ах, я и
про гуся слышал! — засмеялся,
весь сияя, Илюша, — мне рассказывали, да я не понял, неужто тебя у судьи судили?