Неточные совпадения
Рассказывали, что молодая супруга выказала
при том несравненно более благородства и возвышенности, нежели Федор Павлович, который, как известно теперь, подтибрил у нее тогда же, разом,
все ее денежки, до двадцати пяти тысяч, только что она их получила, так что тысячки эти с
тех пор решительно как бы канули для нее в воду.
А
то как я ему объясню
при всех, что я, например,
то и
то… ну
то есть
то и
то, понимаете?
Он слишком хорошо понял, что приказание переезжать, вслух и с таким показным криком, дано было «в увлечении», так сказать даже для красоты, — вроде как раскутившийся недавно в их же городке мещанин, на своих собственных именинах, и
при гостях, рассердясь на
то, что ему не дают больше водки, вдруг начал бить свою же собственную посуду, рвать свое и женино платье, разбивать свою мебель и, наконец, стекла в доме и
все опять-таки для красы; и
все в
том же роде, конечно, случилось теперь и с папашей.
Опять-таки и
то взямши, что никто в наше время, не только вы-с, но и решительно никто, начиная с самых даже высоких лиц до самого последнего мужика-с, не сможет спихнуть горы в море, кроме разве какого-нибудь одного человека на
всей земле, много двух, да и
то, может, где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе, —
то коли так-с, коли
все остальные выходят неверующие,
то неужели же
всех сих остальных,
то есть население
всей земли-с, кроме каких-нибудь
тех двух пустынников, проклянет Господь и
при милосердии своем, столь известном, никому из них не простит?
Что
всего более поразило бедного монашка, так это
то, что отец Ферапонт,
при несомненном великом постничестве его и будучи в столь преклонных летах, был еще на вид старик сильный, высокий, державший себя прямо, несогбенно, с лицом свежим, хоть и худым, но здоровым.
— Я, кажется, теперь
все понял, — тихо и грустно ответил Алеша, продолжая сидеть. — Значит, ваш мальчик — добрый мальчик, любит отца и бросился на меня как на брата вашего обидчика… Это я теперь понимаю, — повторил он раздумывая. — Но брат мой Дмитрий Федорович раскаивается в своем поступке, я знаю это, и если только ему возможно будет прийти к вам или,
всего лучше, свидеться с вами опять в
том самом месте,
то он попросит у вас
при всех прощения… если вы пожелаете.
Слушай: если
все должны страдать, чтобы страданием купить вечную гармонию,
то при чем тут дети, скажи мне, пожалуйста?
— А как бы я не ввязался-с? Да я и не ввязывался вовсе, если хотите знать в полной точности-с. Я с самого начала
все молчал, возражать не смея, а они сами определили мне своим слугой Личардой
при них состоять. Только и знают с
тех пор одно слово: «Убью тебя, шельму, если пропустишь!» Наверно полагаю, сударь, что со мной завтра длинная падучая приключится.
Кроме сего древле почившего старца, жива была таковая же память и о преставившемся сравнительно уже недавно великом отце иеросхимонахе, старце Варсонофии —
том самом, от которого отец Зосима и принял старчество и которого,
при жизни его,
все приходившие в монастырь богомольцы считали прямо за юродивого.
Те давно уже вымолвили сие безнадежное слово, и хуже
всего было
то, что с каждою почти минутой обнаруживалось и возрастало
при этом слове некое торжество.
Тем не менее, несмотря на
всю смутную безотчетность его душевного состояния и на
все угнетавшее его горе, он
все же дивился невольно одному новому и странному ощущению, рождавшемуся в его сердце: эта женщина, эта «страшная» женщина не только не пугала его теперь прежним страхом, страхом, зарождавшимся в нем прежде
при всякой мечте о женщине, если мелькала таковая в его душе, но, напротив, эта женщина, которую он боялся более
всех, сидевшая у него на коленях и его обнимавшая, возбуждала в нем вдруг теперь совсем иное, неожиданное и особливое чувство, чувство какого-то необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и
все это уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса — вот что было главное и что невольно удивляло его.
Прокурор же,
то есть товарищ прокурора, но которого у нас
все звали прокурором, Ипполит Кириллович, был у нас человек особенный, нестарый,
всего лишь лет тридцати пяти, но сильно наклонный к чахотке, присем женатый на весьма толстой и бездетной даме, самолюбивый и раздражительный,
при весьма солидном, однако, уме и даже доброй душе.
Особенно умел он озадачивать
при допросах убийц и прочих злодеев из простонародья и действительно возбуждал в них если не уважение к себе,
то все же некоторое удивление.
— Но опять вы забываете
то обстоятельство, —
все так же сдержанно, но как бы уже торжествуя, заметил прокурор, — что знаков и подавать было не надо, если дверь уже стояла отпертою, еще
при вас, еще когда вы находились в саду…
— В обыкновенных случаях жизни, — проговорил он
тем самодовольно-доктринерским тоном, с которым спорил некогда с Григорием Васильевичем о вере и дразнил его, стоя за столом Федора Павловича, — в обыкновенных случаях жизни мордасы ноне действительно запрещены по закону, и
все перестали бить-с, ну, а в отличительных случаях жизни, так не
то что у нас, а и на
всем свете, будь хоша бы самая полная французская республика,
все одно продолжают бить, как и
при Адаме и Еве-с, да и никогда
того не перестанут-с, а вы и в отличительном случае тогда не посмели-с.
Похоже было на
то, что джентльмен принадлежит к разряду бывших белоручек-помещиков, процветавших еще
при крепостном праве; очевидно, видавший свет и порядочное общество, имевший когда-то связи и сохранивший их, пожалуй, и до сих пор, но мало-помалу с обеднением после веселой жизни в молодости и недавней отмены крепостного права обратившийся вроде как бы в приживальщика хорошего тона, скитающегося по добрым старым знакомым, которые принимают его за уживчивый складный характер, да еще и ввиду
того, что
все же порядочный человек, которого даже и
при ком угодно можно посадить у себя за стол, хотя, конечно, на скромное место.
При всей глубочайшей почтительности к памяти своего бывшего барина, он все-таки, например, заявил, что
тот был к Мите несправедлив и «не так воспитал детей.
Насчет же
того особого пункта, остался ли что-нибудь должен Федор Павлович Мите
при расчете по имению — даже сам Ракитин не мог ничего указать и отделался лишь общими местами презрительного характера: «кто, дескать, мог бы разобрать из них виноватого и сосчитать, кто кому остался должен
при бестолковой карамазовщине, в которой никто себя не мог ни понять, ни определить?»
Всю трагедию судимого преступления он изобразил как продукт застарелых нравов крепостного права и погруженной в беспорядок России, страдающей без соответственных учреждений.
Признаюсь, я именно подумал тогда, что он говорит об отце и что он содрогается, как от позора,
при мысли пойти к отцу и совершить с ним какое-нибудь насилие, а между
тем он именно тогда как бы на что-то указывал на своей груди, так что, помню, у меня мелькнула именно тогда же какая-то мысль, что сердце совсем не в
той стороне груди, а ниже, а он ударяет себя гораздо выше, вот тут, сейчас ниже шеи, и
все указывает в это место.
—
При аресте в селе Мокром, — припоминая, спросил прокурор, —
все видели и слышали, как вы, выбежав из другой комнаты, закричали: «Я во
всем виновата, вместе в каторгу пойдем!» Стало быть, была уже и у вас в
ту минуту уверенность, что он отцеубийца?
При первом же соблазне — ну хоть чтоб опять чем потешить
ту же новую возлюбленную, с которой уже прокутил первую половину этих же денег, — он бы расшил свою ладонку и отделил от нее, ну, положим, на первый случай хоть только сто рублей, ибо к чему-де непременно относить половину,
то есть полторы тысячи, довольно и тысячи четырехсот рублей — ведь
все то же выйдет: „подлец, дескать, а не вор, потому что
все же хоть тысячу четыреста рублей да принес назад, а вор бы
все взял и ничего не принес“.
Но зазвонил колокольчик. Присяжные совещались ровно час, ни больше, ни меньше. Глубокое молчание воцарилось, только что уселась снова публика. Помню, как присяжные вступили в залу. Наконец-то! Не привожу вопросов по пунктам, да я их и забыл. Я помню лишь ответ на первый и главный вопрос председателя,
то есть «убил ли с целью грабежа преднамеренно?» (текста не помню).
Все замерло. Старшина присяжных, именно
тот чиновник, который был
всех моложе, громко и ясно,
при мертвенной тишине залы, провозгласил...
— Ничего не дам, а ей пуще не дам! Она его не любила. Она у него тогда пушечку отняла, а он ей по-да-рил, — вдруг в голос прорыдал штабс-капитан
при воспоминании о
том, как Илюша уступил тогда свою пушечку маме. Бедная помешанная так и залилась
вся тихим плачем, закрыв лицо руками. Мальчики, видя, наконец, что отец не выпускает гроб от себя, а между
тем пора нести, вдруг обступили гроб тесною кучкой и стали его подымать.
Неточные совпадения
«Я влюблена», — шептала снова // Старушке с горестью она. // «Сердечный друг, ты нездорова». — // «Оставь меня: я влюблена». // И между
тем луна сияла // И томным светом озаряла // Татьяны бледные красы, // И распущенные власы, // И капли слез, и на скамейке // Пред героиней молодой, // С платком на голове седой, // Старушку в длинной телогрейке: // И
всё дремало в тишине //
При вдохновительной луне.
От такого предложения никто не мог отказаться. Свидетели уже
при одном наименованье рыбного ряда почувствовали аппетит; взялись
все тот же час за картузы и шапки, и присутствие кончилось. Когда проходили они канцелярию, Иван Антонович кувшинное рыло, учтиво поклонившись, сказал потихоньку Чичикову:
Цветы и ленты на шляпе,
вся веселится бурлацкая ватага, прощаясь с любовницами и женами, высокими, стройными, в монистах и лентах; хороводы, песни, кипит
вся площадь, а носильщики между
тем при криках, бранях и понуканьях, нацепляя крючком по девяти пудов себе на спину, с шумом сыплют горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули с овсом и крупой, и далече виднеют по
всей площади кучи наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно выглядывает
весь хлебный арсенал, пока не перегрузится
весь в глубокие суда-суряки [Суда-суряки — суда, получившие свое название от реки Суры.] и не понесется гусем вместе с весенними льдами бесконечный флот.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков
все еще стоял неподвижно на одном и
том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с
тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на
все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане,
все, кажется,
при нем, а между
тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича
при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не
то что кухарка…