Неточные совпадения
«Господин исправник, будьте, говорю, нашим, так сказать, Направником!» — «Каким это, говорит, Направником?» Я уж вижу с первой полсекунды, что дело не выгорело, стоит серьезный, уперся: «Я, говорю, пошутить желал, для общей веселости, так как господин Направник известный наш русский капельмейстер, а нам именно нужно для гармонии нашего предприятия вроде как бы тоже капельмейстера…» И резонно
ведь разъяснил и сравнил, не
правда ли?
— Милый! Молодец! Он кофейку выпьет. Не подогреть ли? Да нет, и теперь кипит. Кофе знатный, смердяковский. На кофе да на кулебяки Смердяков у меня артист, да на уху еще,
правда. Когда-нибудь на уху приходи, заранее дай знать… Да постой, постой,
ведь я тебе давеча совсем велел сегодня же переселиться с тюфяком и подушками? Тюфяк-то притащил? хе-хе-хе!..
— Соглашаешься! Значит, так, коли уж ты соглашаешься! Алешка,
ведь правда?
Ведь совершенно русская вера такая?
— Да
ведь и моя, я думаю, мать его мать была, как вы полагаете? — вдруг с неудержимым гневным презрением прорвался Иван. Старик вздрогнул от его засверкавшего взгляда. Но тут случилось нечто очень странное,
правда на одну секунду: у старика действительно, кажется, выскочило из ума соображение, что мать Алеши была и матерью Ивана…
—
Правда твоя, раздражает, а спокою не дает. А
ведь только одну рюмочку… Я
ведь из шкапика…
Ну при всем том
ведь я и отец, надобно ж было ему слово
правды сказать.
А ко всему тому рассудите, Иван Федорович, и некоторую чистую правду-с:
ведь это почти что наверно так, надо сказать-с, что Аграфена Александровна, если только захотят они того сами, то непременно заставят их на себе жениться, самого барина то есть, Федора Павловича-с, если только захотят-с, — ну, а
ведь они, может быть, и захотят-с.
— Знаю, что наступит рай для меня, тотчас же и наступит, как объявлю. Четырнадцать лет был во аде. Пострадать хочу. Приму страдание и жить начну. Неправдой свет пройдешь, да назад не воротишься. Теперь не только ближнего моего, но и детей моих любить не смею. Господи, да
ведь поймут же дети, может быть, чего стоило мне страдание мое, и не осудят меня! Господь не в силе, а в
правде.
— Да нужно ли? — воскликнул, — да надо ли?
Ведь никто осужден не был, никого в каторгу из-за меня не сослали, слуга от болезни помер. А за кровь пролиянную я мучениями был наказан. Да и не поверят мне вовсе, никаким доказательствам моим не поверят. Надо ли объявлять, надо ли? За кровь пролитую я всю жизнь готов еще мучиться, только чтобы жену и детей не поразить. Будет ли справедливо их погубить с собою? Не ошибаемся ли мы? Где тут
правда? Да и познают ли
правду эту люди, оценят ли, почтут ли ее?
Юноша брат мой у птичек прощения просил: оно как бы и бессмысленно, а
ведь правда, ибо все как океан, все течет и соприкасается, в одном месте тронешь — в другом конце мира отдается.
— Да нет, нет, это пан теперь
правду сказал, — загорячился опять Калганов, точно бог знает о чем шло дело. —
Ведь он в Польше не был, как же он говорит про Польшу?
Ведь вы же не в Польше женились,
ведь нет?
— А мелочи, господа, все эти крючкотворные мелочи прочь, — восторженно воскликнул Митя, — а то это просто выйдет черт знает что,
ведь не
правда ли?
— А кто тебя знает, на что он тебе, — подхватила другая, — сам должен знать, на что его тебе надо, коли галдишь.
Ведь он тебе говорил, а не нам, глупый ты человек. Аль
правду не знаешь?
— Ах, да
ведь это
правда, если б он убил! — воскликнула Грушенька. — Помешанный он был тогда, совсем помешанный, и это я, я, подлая, в том виновата! Только
ведь он же не убил, не убил! И все-то на него, что он убил, весь город. Даже Феня и та так показала, что выходит, будто он убил. А в лавке-то, а этот чиновник, а прежде в трактире слышали! Все, все против него, так и галдят.
— Ну… ну, вот я какая! Проболталась! — воскликнула Грушенька в смущении, вся вдруг зарумянившись. — Стой, Алеша, молчи, так и быть, коль уж проболталась, всю
правду скажу: он у него два раза был, первый раз только что он тогда приехал — тогда же
ведь он сейчас из Москвы и прискакал, я еще и слечь не успела, а другой раз приходил неделю назад. Мите-то он не велел об том тебе сказывать, отнюдь не велел, да и никому не велел сказывать, потаенно приходил.
А она мне вдруг кричит: «Я ненавижу Ивана Федоровича, я требую, чтобы вы его не принимали, чтобы вы ему отказали от дома!» Я обомлела при такой неожиданности и возражаю ей: с какой же стати буду я отказывать такому достойному молодому человеку и притом с такими познаниями и с таким несчастьем, потому что все-таки все эти истории —
ведь это несчастье, а не счастие, не
правда ли?
— Я
ведь одному вам говорю, — начала опять Лиза. — Я себе одной говорю, да еще вам. Вам одному в целом мире. И вам охотнее, чем самой себе говорю. И вас совсем не стыжусь. Алеша, почему я вас совсем не стыжусь, совсем? Алеша,
правда ли, что жиды на Пасху детей крадут и режут?
— Знаете, Алеша, знаете, я бы хотела… Алеша, спасите меня! — вскочила она вдруг с кушетки, бросилась к нему и крепко обхватила его руками. — Спасите меня, — почти простонала она. — Разве я кому-нибудь в мире скажу, что вам говорила? А
ведь я
правду,
правду,
правду говорила! Я убью себя, потому что мне все гадко! Я не хочу жить, потому что мне все гадко! Мне все гадко, все гадко! Алеша, зачем вы меня совсем, совсем не любите! — закончила она в исступлении.
— Не потрафил и тут! А я-то думал тебя даже литературным изложением прельстить: эта «осанна»-то в небе, право, недурно
ведь у меня вышло? Затем сейчас этот саркастический тон а la Гейне, а, не
правда ли?
О, не верьте мне, считайте меня за больного, но все-таки запомните слова мои:
ведь если только хоть десятая, хоть двадцатая доля в словах моих
правда, то
ведь и тогда ужасно!
Так
ведь тот, лежачий-то, мог рассердиться, и из-за одного только самосохранения поскорее объявить
правду истинную: оба, дескать, участвовали, только я не убивал, а лишь дозволил и попустил, от страху.
— Да
ведь все
правда, неотразимая истина!
— И
ведь правда, помнишь, где он говорит, что народы не будут ждать.
Неточные совпадения
— Уж это, точно,
правда. Уж совсем ни на что не нужно; да
ведь меня одно только и останавливает, что
ведь они уже мертвые.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они еще не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил,
правда, что потерпел по службе за
правду, да
ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он
ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом деле такой?
— Не
правда ли, Афанасий Васильевич, — подхватил Вишнепокромов, —
ведь это необыкновенно.
— Не
правда ли? — вскричал Разумихин, видимо обрадовавшись, что ему ответили, — но
ведь и не умна, а?
Соврать по-своему —
ведь это почти лучше, чем
правда по одному по-чужому; в первом случае ты человек, а во втором ты только что птица!