Председатель начал было с того, что он свидетель без присяги, что он может показывать или умолчать, но что, конечно, все показанное должно быть
по совести, и т. д., и т. д. Иван Федорович слушал и мутно глядел на него; но вдруг лицо его стало медленно раздвигаться в улыбку, и только что председатель, с удивлением на него смотревший, кончил говорить, он вдруг рассмеялся.
Неточные совпадения
— Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, — заговорил вдруг старец, и все разом к нему обратились, — ведь если бы теперь не было Христовой церкви, то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за него потом, то есть кары настоящей, не механической, как они сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной
совести.
И вот вместо твердых основ для успокоения
совести человеческой раз навсегда — ты взял все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было не
по силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: тот, который пришел отдать за них жизнь свою!
Замечательно еще то, что эти самые люди с высокими сердцами, стоя в какой-нибудь каморке, подслушивая и шпионя, хоть и понимают ясно «высокими сердцами своими» весь срам, в который они сами добровольно залезли, но, однако, в ту минуту
по крайней мере, пока стоят в этой каморке, никогда не чувствуют угрызений
совести.
Что означало это битье себя
по груди
по этому месту и на что он тем хотел указать — это была пока еще тайна, которую не знал никто в мире, которую он не открыл тогда даже Алеше, но в тайне этой заключался для него более чем позор, заключались гибель и самоубийство, он так уж решил, если не достанет тех трех тысяч, чтоб уплатить Катерине Ивановне и тем снять с своей груди, «с того места груди» позор, который он носил на ней и который так давил его
совесть.
А потому и опустим о том, как Николай Парфенович внушал каждому призываемому свидетелю, что тот должен показывать
по правде и
совести и что впоследствии должен будет повторить это показание свое под присягой.
— Дразнил меня! И знаешь, ловко, ловко: «
Совесть! Что
совесть? Я сам ее делаю. Зачем же я мучаюсь?
По привычке.
По всемирной человеческой привычке за семь тысяч лет. Так отвыкнем и будем боги». Это он говорил, это он говорил!
Вы не поверите, ваше превосходительство, как мы друг к другу привязаны, то есть, просто если бы вы сказали, вот, я тут стою, а вы бы сказали: «Ноздрев! скажи
по совести, кто тебе дороже, отец родной или Чичиков?» — скажу: «Чичиков», ей-богу…
Ты, конечно, прав, говоря, что это не ново и похоже на все, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всем этом, — и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу, — это то, что все-таки кровь
по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже…
— Конечно, рассказали, // Она не то чтобы мне именно во вред // Потешилась, и правда или нет — // Ей всё равно, другой ли, я ли, // Никем
по совести она не дорожит.
Пришел и сам Ермил Ильич, // Босой, худой, с колодками, // С веревкой на руках, // Пришел, сказал: «Была пора, // Судил я вас
по совести, // Теперь я сам грешнее вас: // Судите вы меня!» // И в ноги поклонился нам.
Неточные совпадения
— Не могу, Михаил Семенович, поверьте моей
совести, не могу: чего уж невозможно сделать, того невозможно сделать, — говорил Чичиков, однако ж
по полтинке еще прибавил.
— Нет, брат! она такая почтенная и верная! Услуги оказывает такие… поверишь, у меня слезы на глазах. Нет, ты не держи меня; как честный человек, поеду. Я тебя в этом уверяю
по истинной
совести.
Зови меня вандалом: // Я это имя заслужил. // Людьми пустыми дорожил! // Сам бредил целый век обедом или балом! // Об детях забывал! обманывал жену! // Играл! проигрывал! в опеку взят указом! // Танцо́вщицу держал! и не одну: // Трех разом! // Пил мертвую! не спал ночей
по девяти! // Всё отвергал: законы!
совесть! веру!
А если закипит еще у него воображение, восстанут забытые воспоминания, неисполненные мечты, если в
совести зашевелятся упреки за прожитую так, а не иначе жизнь — он спит непокойно, просыпается, вскакивает с постели, иногда плачет холодными слезами безнадежности
по светлом, навсегда угаснувшем идеале жизни, как плачут
по дорогом усопшем, с горьким чувством сознания, что недовольно сделали для него при жизни.
— Послушай, Михей Андреич, уволь меня от своих сказок; долго я,
по лености,
по беспечности, слушал тебя: я думал, что у тебя есть хоть капля
совести, а ее нет. Ты с пройдохой хотел обмануть меня: кто из вас хуже — не знаю, только оба вы гадки мне. Друг выручил меня из этого глупого дела…