Неточные совпадения
Дмитрий задумался, потому что ничего не мог припомнить, что бы такое ему обещал, ответил только
письмом, что изо всех сил себя сдержит «пред низостью»,
и хотя глубоко уважает старца
и брата Ивана, но убежден, что тут или какая-нибудь ему ловушка, или недостойная комедия.
— Только
и говорит мне намедни Степанида Ильинишна Бедрягина, купчиха она, богатая: возьми ты, говорит, Прохоровна,
и запиши ты, говорит, сыночка своего в поминанье, снеси в церковь, да
и помяни за упокой. Душа-то его, говорит, затоскует, он
и напишет
письмо. «
И это, — говорит Степанида Ильинишна, — как есть верно, многократно испытано». Да только я сумлеваюсь… Свет ты наш, правда оно аль неправда,
и хорошо ли так будет?
И вот что я тебе еще скажу, Прохоровна: или сам он к тебе вскоре обратно прибудет, сынок твой, или наверно
письмо пришлет.
— Она тебя сама позвала, она тебе
письмо написала, или что-нибудь, оттого ты к ней
и пошел, а то разве бы ты пошел?
Три дня спустя приходит
и обещанное
письмо.
Пронзило это
письмо меня до сегодня,
и разве мне теперь легко, разве мне сегодня легко?
Тогда же, тотчас написал в Москву Ивану
и все ему объяснил в
письме по возможности, в шесть листов
письмо было,
и послал Ивана к ней.
Катерина же Ивановна подчинялась лишь своей благодетельнице, генеральше, оставшейся за болезнию в Москве
и к которой она обязана была посылать по два
письма с подробными известиями о себе каждую неделю.
Он знал тоже, что есть из братии весьма негодующие
и на то, что, по обычаю, даже
письма от родных, получаемые скитниками, приносились сначала к старцу, чтоб он распечатывал их прежде получателей.
Ведь вы меня примете за скверную насмешницу
и письму моему не поверите.
Вот я написала вам любовное
письмо, Боже мой, что я сделала! Алеша, не презирайте меня,
и если я что сделала очень дурное
и вас огорчила, то извините меня. Теперь тайна моей, погибшей навеки может быть, репутации в ваших руках.
Медленно вложил он
письмо в конвертик, перекрестился
и лег.
Но затем, простив ей по неведению, прибавил, «как бы смотря в книгу будущего» (выражалась госпожа Хохлакова в
письме своем),
и утешение, «что сын ее Вася жив несомненно,
и что или сам приедет к ней вскорости, или
письмо пришлет,
и чтоб она шла в свой дом
и ждала сего.
Но этого еще мало: в
письме этом, писанном с дороги, из Екатеринбурга, Вася уведомлял свою мать, что едет сам в Россию, возвращается с одним чиновником
и что недели чрез три по получении
письма сего «он надеется обнять свою мать».
Госпожа Хохлакова настоятельно
и горячо умоляла Алешу немедленно передать это свершившееся вновь «чудо предсказания» игумену
и всей братии: «Это должно быть всем, всем известно!» — восклицала она, заключая
письмо свое.
— Это оттого, что ваш палец в воде. Ее нужно сейчас же переменить, потому что она мигом нагреется. Юлия, мигом принеси кусок льду из погреба
и новую полоскательную чашку с водой. Ну, теперь она ушла, я о деле: мигом, милый Алексей Федорович, извольте отдать мне мое
письмо, которое я вам прислала вчера, — мигом, потому что сейчас может прийти маменька, а я не хочу…
— Неправда, оно с вами. Я так
и знала, что вы так ответите. Оно у вас в этом кармане. Я так раскаивалась в этой глупой шутке всю ночь. Воротите же
письмо сейчас, отдайте!
Вы не можете себе представить, как я была вчера
и сегодня утром несчастна, недоумевая, как я напишу им это ужасное
письмо… потому что в
письме этого никак, ни за что не передашь…
Сейчас же бегу напишу
письмо, — заключила она вдруг
и даже шагнула уже, чтобы выйти из комнаты.
— Подойдите сюда, Алексей Федорович, — продолжала Lise, краснея все более
и более, — дайте вашу руку, вот так. Слушайте, я вам должна большое признание сделать: вчерашнее
письмо я вам не в шутку написала, а серьезно…
— Я хочу, чтоб у вас был темно-синий бархатный пиджак, белый пикейный жилет
и пуховая серая мягкая шляпа… Скажите, вы так
и поверили давеча, что я вас не люблю, когда я от
письма вчерашнего отреклась?
Я давеча, как вам прийти, загадала: спрошу у него вчерашнее
письмо,
и если он мне спокойно вынет
и отдаст его (как
и ожидать от него всегда можно), то значит, что он совсем меня не любит, ничего не чувствует, а просто глупый
и недостойный мальчик, а я погибла.
Но вы оставили
письмо в келье,
и это меня ободрило: не правда ли, вы потому оставили в келье, что предчувствовали, что я буду требовать назад
письмо, так чтобы не отдавать его?
— Ох, Lise, совсем не так, ведь письмо-то со мной
и теперь
и давеча было тоже, вот в этом кармане, вот оно.
— Пожалуй, солгал, — смеялся
и Алеша, — чтобы вам не отдавать
письма, солгал. Оно очень мне дорого, — прибавил он вдруг с сильным чувством
и опять покраснев, — это уж навеки,
и я его никому никогда не отдам!
— Ах, Боже мой, какая тут низость? Если б обыкновенный светский разговор какой-нибудь
и я бы подслушивала, то это низость, а тут родная дочь заперлась с молодым человеком… Слушайте, Алеша, знайте, я за вами тоже буду подсматривать, только что мы обвенчаемся,
и знайте еще, что я все
письма ваши буду распечатывать
и всё читать… Это уж вы будьте предуведомлены…
Мало того, клянусь вам, что я никогда не буду за вами подслушивать, ни разу
и никогда, ни одного
письма вашего не прочту, потому что вы правы, а я нет.
Теперь второе
и самое главное: что это за
письмо, которое она вам написала, покажите мне его сейчас, сейчас!
И вдруг в довершение всего вы вдруг с этим
письмом.
Именем всего великого
и святого, именем умирающего старца вашего покажите мне это
письмо, Алексей Федорович, мне, матери!
А так как начальство его было тут же, то тут же
и прочел бумагу вслух всем собравшимся, а в ней полное описание всего преступления во всей подробности: «Как изверга себя извергаю из среды людей, Бог посетил меня, — заключил бумагу, — пострадать хочу!» Тут же вынес
и выложил на стол все, чем мнил доказать свое преступление
и что четырнадцать лет сохранял: золотые вещи убитой, которые похитил, думая отвлечь от себя подозрение, медальон
и крест ее, снятые с шеи, — в медальоне портрет ее жениха, записную книжку
и, наконец, два
письма:
письмо жениха ее к ней с извещением о скором прибытии
и ответ ее на сие
письмо, который начала
и не дописала, оставила на столе, чтобы завтра отослать на почту.
— В Мокром теперь, оттуда сюда эстафет пришлет, так сам написал, давеча
письмо получила. Сижу
и жду эстафета.
— Барыня, голубушка, барыня, эстафет прискакал! — восклицала она весело
и запыхавшись. — Тарантас из Мокрого за вами, Тимофей ямщик на тройке, сейчас новых лошадей переложат…
Письмо,
письмо, барыня, вот
письмо!
Однако ему было вполне известно от нее же самой о
письме, полученном тою месяц назад от этого бывшего ее обольстителя, было известно отчасти
и содержание
письма.
Да
и в самом этом первом
письме «офицера», которое показали Митеньке, говорилось о приезде этого нового соперника весьма неопределенно:
письмо было очень туманное, очень высокопарное
и наполнено лишь чувствительностью.
Этот писатель мне столько указал, столько указал в назначении женщины, что я отправила ему прошлого года анонимное
письмо в две строки: «Обнимаю
и целую вас, мой писатель, за современную женщину, продолжайте».
— Эх, всякий нужен, Максимушка,
и по чему узнать, кто кого нужней. Хоть бы
и не было этого поляка вовсе, Алеша, тоже ведь разболеться сегодня вздумал. Была
и у него. Так вот нарочно же
и ему пошлю пирогов, я не посылала, а Митя обвинил, что посылаю, так вот нарочно же теперь пошлю, нарочно! Ах, вот
и Феня с
письмом! Ну, так
и есть, опять от поляков, опять денег просят!
Пан Муссялович действительно прислал чрезвычайно длинное
и витиеватое, по своему обыкновению,
письмо, в котором просил ссудить его тремя рублями.
К
письму была приложена расписка в получении с обязательством уплатить в течение трех месяцев; под распиской подписался
и пан Врублевский.
Первое
письмо, полученное Грушенькой, было длинное, на почтовом листе большого формата, запечатанное большою фамильною печатью
и страшно темное
и витиеватое, так что Грушенька прочла только половину
и бросила, ровно ничего не поняв.
Да
и не до
писем ей тогда было.
Грушенька
и это
письмо оставила без ответа.
Затем последовал уже целый ряд
писем, по
письму в день, все так же важных
и витиеватых, но в которых сумма, просимая взаймы, постепенно спускаясь, дошла до ста рублей, до двадцати пяти, до десяти рублей,
и наконец вдруг Грушенька получила
письмо, в котором оба пана просили у ней один только рубль
и приложили расписку, на которой оба
и подписались.
Но с тех пор паны ухватились за Грушеньку
и каждый день ее бомбардировали
письмами с просьбой о деньгах, а та каждый раз посылала понемножку.
И она с силой почти выпихнула Алешу в двери. Тот смотрел с горестным недоумением, как вдруг почувствовал в своей правой руке
письмо, маленькое письмецо, твердо сложенное
и запечатанное. Он взглянул
и мгновенно прочел адрес: Ивану Федоровичу Карамазову. Он быстро поглядел на Лизу. Лицо ее сделалось почти грозно.
Алеша положил
письмо в карман
и пошел прямо на лестницу, не заходя к госпоже Хохлаковой, даже забыв о ней.
— А вот, чтобы не забыть, к тебе
письмо, — робко проговорил Алеша
и, вынув из кармана, протянул к нему
письмо Лизы. Они как раз подошли к фонарю. Иван тотчас же узнал руку.
— Что ты, Иван, что ты? — горестно
и горячо заступился Алеша. — Это ребенок, ты обижаешь ребенка! Она больна, она сама очень больна, она тоже, может быть, с ума сходит… Я не мог тебе не передать ее
письма… Я, напротив, от тебя хотел что услышать… чтобы спасти ее.
Это было исступленное, многоречивое
и бессвязное
письмо, именно «пьяное».
Бумага для
письма, которую ему подали в трактире, была грязненький клочок обыкновенной письменной бумаги, плохого сорта
и на обратной стороне которого был написан какой-то счет.