— Не виновен! Виновен в другой крови, в крови другого старика, но не отца моего. И оплакиваю! Убил, убил старика, убил и поверг… Но тяжело
отвечать за эту кровь другою кровью, страшною кровью, в которой не повинен… Страшное обвинение, господа, точно по лбу огорошили! Но кто же убил отца, кто же убил? Кто же мог убить, если не я? Чудо, нелепость, невозможность!..
Неточные совпадения
— Простите великодушно
за то, что заставил столько ждать. Но слуга Смердяков, посланный батюшкою, на настойчивый мой вопрос о времени,
ответил мне два раза самым решительным тоном, что назначено в час. Теперь я вдруг узнаю…
— Я
за сумасшедший дом и
за сумасшедших не
отвечаю, — тотчас же озлобленно
ответил Миусов, — но зато избавлю себя от вашего общества, Федор Павлович, и поверьте, что навсегда. Где этот давешний монах?..
«
За что вы такого-то так ненавидите?» И он
ответил тогда, в припадке своего шутовского бесстыдства: «А вот
за что: он, правда, мне ничего не сделал, но зато я сделал ему одну бессовестнейшую пакость, и только что сделал, тотчас же
за то и возненавидел его».
— Милости просим от всего сердца, —
ответил игумен. — Господа! Позволю ли себе, — прибавил он вдруг, — просить вас от всей души, оставив случайные распри ваши, сойтись в любви и родственном согласии, с молитвой ко Господу,
за смиренною трапезою нашей…
— Ничего-с, —
ответил мужской голос, хотя и вежливо, но прежде всего с настойчивым и твердым достоинством. Видимо, преобладал мужчина, а заигрывала женщина. «Мужчина — это, кажется, Смердяков, — подумал Алеша, — по крайней мере по голосу, а дама — это, верно, хозяйки здешнего домика дочь, которая из Москвы приехала, платье со шлейфом носит и
за супом к Марфе Игнатьевне ходит…»
«Имеешь ли ты право возвестить нам хоть одну из тайн того мира, из которого ты пришел? — спрашивает его мой старик и сам
отвечает ему
за него, — нет, не имеешь, чтобы не прибавлять к тому, что уже было прежде сказано, и чтобы не отнять у людей свободы,
за которую ты так стоял, когда был на земле.
«Да как же это можно, чтоб я
за всех виноват был, — смеется мне всякий в глаза, — ну разве я могу быть
за вас, например, виноват?» — «Да где, —
отвечаю им, — вам это и познать, когда весь мир давно уже на другую дорогу вышел и когда сущую ложь
за правду считаем да и от других такой же лжи требуем.
На это я
отвечу опять-таки: да, мой юноша веровал, веровал свято и нерушимо, но я все-таки не прошу
за него прощения.
— Что я тебе такого сделал? — умиленно улыбаясь,
отвечал Алеша, нагнувшись к ней и нежно взяв ее
за руки, — луковку я тебе подал, одну самую малую луковку, только, только!..
—
За Пирона-с, —
ответил Максимов.
—
За французского известного писателя, Пирона-с. Мы тогда все вино пили в большом обществе, в трактире, на этой самой ярмарке. Они меня и пригласили, а я перво-наперво стал эпиграммы говорить: «Ты ль это, Буало, какой смешной наряд». А Буало-то
отвечает, что он в маскарад собирается, то есть в баню-с, хи-хи, они и приняли на свой счет. А я поскорее другую сказал, очень известную всем образованным людям, едкую-с...
Но в оба эти раза Красоткин
ответил уже самым нетерпеливым и резким отказом, передав Алеше, что если тот придет
за ним сам, то он
за это никогда не пойдет к Илюше, и чтоб ему больше не надоедали.
— Я думаю, нельзя ясно следить
за собой в таком случае, — с удивлением
отвечал Алеша. Иван на полминутки примолк.
Митю, конечно, опять образумили
за неистовство выражений, но господин Ракитин был докончен. Не повезло и свидетельству штабс-капитана Снегирева, но уже совсем от другой причины. Он предстал весь изорванный, в грязной одежде, в грязных сапогах, и, несмотря на все предосторожности и предварительную «экспертизу», вдруг оказался совсем пьяненьким. На вопросы об обиде, нанесенной ему Митей, вдруг отказался
отвечать.
— Я чувств моих тогдашних не помню, —
ответила Грушенька, — все тогда закричали, что он отца убил, я и почувствовала, что это я виновата и что из-за меня он убил. А как он сказал, что неповинен, я ему тотчас поверила, и теперь верю, и всегда буду верить: не таков человек, чтобы солгал.
Что сказать, как
ответить — все это пока еще у него не готово, но готово лишь одно голословное отрицание: «В смерти отца не виновен!» Вот пока наш забор, а там,
за забором, мы, может быть, еще что и устроим, какую-нибудь баррикаду.
Неточные совпадения
— Нет, не повалю, —
отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, — и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь не те люди; вот хоть и моя жизнь, что
за жизнь? так как-то себе…
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно в бумаги, не
отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко
за сорок лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
— Помилуйте, что ж
за приятный разговор?.. Ничтожный человек, и больше ничего, —
отвечал Чичиков.
Манилов
отвечал, что
за Павла Ивановича всегда готов он ручаться, как
за самого себя, что он бы пожертвовал всем своим имением, чтобы иметь сотую долю качеств Павла Ивановича, и отозвался о нем вообще в самых лестных выражениях, присовокупив несколько мыслей насчет дружбы уже с зажмуренными глазами.
Он
отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев
отвечал, что шпион, что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что
за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.