Неточные совпадения
—
Позвольте, — неожиданно крикнул вдруг Дмитрий Федорович, — чтобы
не ослышаться: «Злодейство
не только должно быть дозволено, но даже признано самым необходимым и самым умным выходом из положения всякого безбожника»! Так или
не так?
— Недостойная комедия, которую я предчувствовал, еще идя сюда! — воскликнул Дмитрий Федорович в негодовании и тоже вскочив с места. — Простите, преподобный отец, — обратился он к старцу, — я человек необразованный и даже
не знаю, как вас именовать, но вас обманули, а вы слишком были добры,
позволив нам у вас съехаться. Батюшке нужен лишь скандал, для чего — это уж его расчет. У него всегда свой расчет. Но, кажется, я теперь знаю для чего…
— Обвиняют в том, что я детские деньги за сапог спрятал и взял баш на баш; но
позвольте, разве
не существует суда?
— Нет, нет, я шучу, извини. У меня совсем другое на уме.
Позволь, однако: кто бы тебе мог такие подробности сообщить, и от кого бы ты мог о них слышать. Ты
не мог ведь быть у Катерины Ивановны лично, когда он про тебя говорил?
— Те-те-те, вознепщеваху! и прочая галиматья! Непщуйте, отцы, а я пойду. А сына моего Алексея беру отселе родительскою властию моею навсегда. Иван Федорович, почтительнейший сын мой,
позвольте вам приказать за мною следовать! Фон Зон, чего тебе тут оставаться! Приходи сейчас ко мне в город. У меня весело. Всего верстушка какая-нибудь, вместо постного-то масла подам поросенка с кашей; пообедаем; коньячку поставлю, потом ликерцу; мамуровка есть… Эй, фон Зон,
не упускай своего счастия!
Скажи, что бить
не будешь и
позволишь все мне делать, что я захочу, тогда, может, и выйду», — смеется.
И в монастырь воротиться
позволяю… давеча пошутил,
не сердись.
— А хотя бы даже и смерти? К чему же лгать пред собою, когда все люди так живут, а пожалуй, так и
не могут иначе жить. Ты это насчет давешних моих слов о том, что «два гада поедят друг друга»?
Позволь и тебя спросить в таком случае: считаешь ты и меня, как Дмитрия, способным пролить кровь Езопа, ну, убить его, а?
— Нет-с, Варвара Николавна, это
не то-с,
не угадали-с!
Позвольте спросить в свою очередь, — вдруг опять повернулся он к Алеше, — что побудило вас-с посетить… эти недра-с?
— Нет,
не покажу, Катерина Осиповна, хотя бы и она
позволила, я
не покажу. Я завтра приду и, если хотите, я с вами о многом переговорю, а теперь — прощайте!
Мы будем
позволять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или
не иметь детей — все судя по их послушанию — и они будут нам покоряться с весельем и радостью.
— Да стой, стой, — смеялся Иван, — как ты разгорячился. Фантазия, говоришь ты, пусть! Конечно, фантазия. Но
позволь, однако: неужели ты в самом деле думаешь, что все это католическое движение последних веков есть и в самом деле одно лишь желание власти для одних только грязных благ? Уж
не отец ли Паисий так тебя учит?
Не то чтоб он
позволял себе быть невежливым, напротив, говорил он всегда чрезвычайно почтительно, но так поставилось, однако ж, дело, что Смердяков видимо стал считать себя бог знает почему в чем-то наконец с Иваном Федоровичем как бы солидарным, говорил всегда в таком тоне, будто между ними вдвоем было уже что-то условленное и как бы секретное, что-то когда-то произнесенное с обеих сторон, лишь им обоим только известное, а другим около них копошившимся смертным так даже и непонятное.
Поднялась, подошла ко мне, протянула руку: «
Позвольте мне, говорит, изъяснить вам, что я первая
не смеюсь над вами, а, напротив, со слезами благодарю вас и уважение мое к вам заявляю за тогдашний поступок ваш».
— Как пропах? Вздор ты какой-нибудь мелешь, скверность какую-нибудь хочешь сказать. Молчи, дурак. Пустишь меня, Алеша, на колени к себе посидеть, вот так! — И вдруг она мигом привскочила и прыгнула смеясь ему на колени, как ласкающаяся кошечка, нежно правою рукой охватив ему шею. — Развеселю я тебя, мальчик ты мой богомольный! Нет, в самом деле, неужто
позволишь мне на коленках у тебя посидеть,
не осердишься? Прикажешь — я соскочу.
И
не смей ты мне впредь ты говорить,
не хочу тебе
позволять, и с чего ты такую смелость взял, вот что!
— Но это невозможно! — вскричал маленький молодой человечек. — Михаил Макарыч, Михаил Макарыч! Это
не так,
не так-с!.. Прошу
позволить мне одному говорить… Я никак
не мог предположить от вас подобного эпизода…
—
Позвольте, сударыня, итак, вы
не давали ему денег? Вы твердо помните, что
не давали ему никакой суммы?
—
Позвольте! В эту минуту никак нельзя! — даже чуть
не взвизгнул Николай Парфенович и тоже вскочил на ноги. Митю обхватили люди с бляхами на груди, впрочем он и сам сел на стул…
—
Позвольте, господа,
позвольте еще одну минутку, — прервал Митя, поставив оба локтя на стол и закрыв лицо ладонями, — дайте же чуточку сообразиться, дайте вздохнуть, господа. Все это ужасно потрясает, ужасно,
не барабанная же шкура человек, господа!
— Понимаю, понял и оценил, и еще более ценю настоящую вашу доброту со мной, беспримерную, достойную благороднейших душ. Мы тут трое сошлись люди благородные, и пусть все у нас так и будет на взаимном доверии образованных и светских людей, связанных дворянством и честью. Во всяком случае,
позвольте мне считать вас за лучших друзей моих в эту минуту жизни моей, в эту минуту унижения чести моей! Ведь
не обидно это вам, господа,
не обидно?
—
Позвольте вас, милостивый государь, предупредить и еще раз вам напомнить, если вы только
не знали того, — с особенным и весьма строгим внушением проговорил прокурор, — что вы имеете полное право
не отвечать на предлагаемые вам теперь вопросы, а мы, обратно, никакого
не имеем права вымогать у вас ответы, если вы сами уклоняетесь отвечать по той или другой причине.
—
Позвольте, как же это, ведь вы прокутили тогда здесь месяц назад три тысячи, а
не полторы, все это знают?
—
Позвольте спросить, — проговорил наконец прокурор, —
не объявляли ли вы хоть кому-нибудь об этом обстоятельстве прежде… то есть что полторы эти тысячи оставили тогда же, месяц назад, при себе?
— Но
позвольте, однако: где же и когда вы ее сняли с шеи? Ведь вы, как сами показываете, домой
не заходили?
— Я вашему брату Дмитрию Федоровичу конфет в острог послала. Алеша, знаете, какой вы хорошенький! Я вас ужасно буду любить за то, что вы так скоро
позволили мне вас
не любить.
—
Позвольте мне остаться в пальто, — проговорил Иван Федорович, вступая в залу. — Я и
не сяду. Я более одной минуты
не останусь.
Я
не возобновлю подробностей, однако же
позволю себе сделать лишь два-три соображения, выбирая из самых незначительнейших, — именно потому, что они незначительны, а стало быть,
не всякому придут в голову и забудутся.
Ну и пусть, я тоже
не стану дотрогиваться, но, однако,
позволю себе лишь заметить, что если чистая и высоконравственная особа, какова бесспорно и есть высокоуважаемая госпожа Верховцева, если такая особа, говорю я,
позволяет себе вдруг, разом, на суде, изменить первое свое показание, с прямою целью погубить подсудимого, то ясно и то, что это показание ее было сделано
не беспристрастно,
не хладнокровно.
Но
позвольте: совесть — это уже раскаяние, но раскаяния могло и
не быть у самоубийцы, а было лишь отчаяние.
Но со словом, господа присяжные, надо обращаться честно, и я
позволю назвать предмет собственным его словом, собственным наименованием: такой отец, как убитый старик Карамазов,
не может и недостоин называться отцом.
Он, главное, вас боится, боится, что вы
не одобрите побега с нравственной стороны, но вы должны ему это великодушно
позволить, если уж так необходима тут ваша санкция, — с ядом прибавила Катя.