«Знаю я, говорю, Никитушка, где ж ему и быть, коль не у Господа и Бога, только здесь-то, с нами-то его теперь, Никитушка, нет, подле-то, вот как прежде сидел!» И хотя бы я только взглянула на него лишь разочек, только один разочек на него мне бы опять поглядеть, и
не подошла бы к нему, не промолвила, в углу бы притаилась, только бы минуточку едину повидать, послыхать его, как он играет на дворе, придет, бывало, крикнет своим голосочком: «Мамка, где ты?» Только б услыхать-то мне, как он по комнате своими ножками пройдет разик, всего бы только разик, ножками-то своими тук-тук, да так часто, часто, помню, как, бывало, бежит ко мне, кричит да смеется, только б я его ножки-то услышала, услышала бы, признала!
Неточные совпадения
Презрением этим, если оно и было, он обидеться
не мог, но все-таки с каким-то непонятным себе самому и тревожным смущением ждал, когда брат захочет
подойти к нему ближе.
Следовало бы, — и он даже обдумывал это еще вчера вечером, — несмотря ни на какие идеи, единственно из простой вежливости (так как уж здесь такие обычаи),
подойти и благословиться у старца, по крайней мере хоть благословиться, если уж
не целовать руку.
Чего он
не хочет
подойти, чего он
не разговаривает?
Дмитрий Федорович стоял несколько мгновений как пораженный: ему поклон в ноги — что такое? Наконец вдруг вскрикнул: «О Боже!» — и, закрыв руками лицо, бросился вон из комнаты. За ним повалили гурьбой и все гости, от смущения даже
не простясь и
не откланявшись хозяину. Одни только иеромонахи опять
подошли под благословение.
Долго
не задержал,
не беспокойся, обернулся,
подошел к столу, отворил ящик и достал пятитысячный пятипроцентный безыменный билет (в лексиконе французском лежал у меня).
Она
подошла не как Катерина Ивановна — мощною бодрою походкой; напротив, неслышно.
Подойдя совсем, Алеша увидел пред собою ребенка
не более девяти лет от роду, из слабых и малорослых, с бледненьким худеньким продолговатым личиком, с большими темными и злобно смотревшими на него глазами.
—
Не мудрено, Lise,
не мудрено… от твоих же капризов и со мной истерика будет, а впрочем, она так больна, Алексей Федорович, она всю ночь была так больна, в жару, стонала! Я насилу дождалась утра и Герценштубе. Он говорит, что ничего
не может понять и что надо обождать. Этот Герценштубе всегда придет и говорит, что ничего
не может понять. Как только вы
подошли к дому, она вскрикнула и с ней случился припадок, и приказала себя сюда в свою прежнюю комнату перевезть…
— Мама, я совсем
не знала, что он
подходит, я вовсе
не от него в эту комнату захотела переехать.
— Да, мне. Давеча он на улице с мальчиками камнями перебрасывался; они в него шестеро кидают, а он один. Я
подошел к нему, а он и в меня камень бросил, потом другой мне в голову. Я спросил: что я ему сделал? Он вдруг бросился и больно укусил мне палец,
не знаю за что.
Ободрите ее, как вы всегда прелестно это сумеете сделать. Lise, — крикнула она,
подходя к ее двери, — вот я привела к тебе столь оскорбленного тобою Алексея Федоровича, и он нисколько
не сердится, уверяю тебя, напротив, удивляется, как ты могла подумать!
—
Подойдите сюда, Алексей Федорович, — продолжала Lise, краснея все более и более, — дайте вашу руку, вот так. Слушайте, я вам должна большое признание сделать: вчерашнее письмо я вам
не в шутку написала, а серьезно…
Поманил он меня, увидав,
подошел я к нему, взял он меня обеими руками за плечи, глядит мне в лицо умиленно, любовно; ничего
не сказал, только поглядел так с минуту: «Ну, говорит, ступай теперь, играй, живи за меня!» Вышел я тогда и пошел играть.
Я вдруг поднялся, спать более
не захотел,
подошел к окну, отворил — отпиралось у меня в сад, — вижу, восходит солнышко, тепло, прекрасно, зазвенели птички.
Поднялась,
подошла ко мне, протянула руку: «Позвольте мне, говорит, изъяснить вам, что я первая
не смеюсь над вами, а, напротив, со слезами благодарю вас и уважение мое к вам заявляю за тогдашний поступок ваш».
Подошел тут и муж ее, а затем вдруг и все ко мне потянулись, чуть меня
не целуют.
При виде спящей разгорелась в нем страсть, а затем схватила его сердце мстительная ревнивая злоба, и,
не помня себя, как пьяный,
подошел и вонзил ей нож прямо в сердце, так что она и
не вскрикнула.
И, вымолвив это «жалкое» слово, Грушенька вдруг
не выдержала,
не докончила, закрыла лицо руками, бросилась на диван в подушки и зарыдала как малое дитя. Алеша встал с места и
подошел к Ракитину.
Митя
подошел и принялся будить сам, принялся энергически, но спящий
не пробуждался.
Федор Павлович стоял близ окна, по-видимому, в задумчивости, вдруг он вздернул голову, чуть-чуть прислушался и, ничего
не услыхав,
подошел к столу, налил из графина полрюмочки коньячку и выпил.
Затем вздохнул всею грудью, опять постоял, рассеянно
подошел к зеркалу в простенке, правою рукой приподнял немного красную повязку со лба и стал разглядывать свои синяки и болячки, которые еще
не прошли.
Ну, все равно как к старцу Зосиме на исповеди, и это самое верное, это очень
подходит: назвала же я вас давеча схимником, — ну так вот этот бедный молодой человек, ваш друг Ракитин (о Боже, я просто на него
не могу сердиться!
Он оглянулся во все стороны, быстро вплоть
подошел к стоявшему пред ним Алеше и зашептал ему с таинственным видом, хотя по-настоящему их никто
не мог слышать: старик сторож дремал в углу на лавке, а до караульных солдат ни слова
не долетало.
— А вот, чтобы
не забыть, к тебе письмо, — робко проговорил Алеша и, вынув из кармана, протянул к нему письмо Лизы. Они как раз
подошли к фонарю. Иван тотчас же узнал руку.
— Это было еще
не здесь, а в начале вашего знакомства? — осторожно
подходя, подхватил Фетюкович, вмиг запредчувствовав нечто благоприятное.
Я
подхожу близко к той катастрофе, которая, разразившись внезапно, действительно, может быть, погубила Митю. Ибо я уверен, да и все тоже, все юристы после так говорили, что
не явись этого эпизода, преступнику по крайней мере дали бы снисхождение. Но об этом сейчас. Два слова лишь прежде о Грушеньке.
И уж конечно, Ипполит Кириллович увлекся, да и все это мало
подходило к настоящему делу,
не говоря уже о том, что вышло довольно неясно, но уж слишком захотелось высказаться чахоточному и озлобленному человеку хоть раз в своей жизни.
Он прямо
подошел к делу и начал с того, что хотя поприще его и в Петербурге, но он уже
не первый раз посещает города России для защиты подсудимых, но таких, в невинности которых он или убежден, или предчувствует ее заранее.
Неточные совпадения
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин
подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.
«Так ты женат!
не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь
подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто
не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, //
Подходит к Ольге. Быстро с ней // Вертится около гостей, // Потом на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь с нею вальс он продолжает; // Все в изумленье. Ленский сам //
Не верит собственным глазам.
Он был
не глуп; и мой Евгений, //
Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру
не был удивлен, // Когда его увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин
подошел // И про себя ее прочел.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни,
не погребут его самого, к неописанной радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.