Неточные совпадения
— Сам
не знаю про какого.
Не знаю
и не ведаю. Введен в обман, говорили. Слышал,
и знаете кто рассказал? А вот Петр Александрович Миусов, вот что за Дидерота сейчас рассердился, вот он-то
и рассказал.
— Правда, вы
не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где
и я находился, четвертого года это дело было. Я потому
и упомянул, что рассказом сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. Вы
не знали о сем,
не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой
и с тех пор все более
и более сотрясаюсь. Да, Петр Александрович, вы великого падения были причиной! Это уж
не Дидерот-с!
Библию же одну никогда почти в то время
не развертывал, но никогда
и не расставался с нею, а возил ее повсюду с собой: воистину берег эту книгу, сам того
не ведая, «на день
и час, на месяц
и год».
—
Не знаю я,
не ведаю, ничего
не ведаю, что он мне такое сказал, сердцу сказалось, сердце он мне перевернул… Пожалел он меня первый, единый, вот что! Зачем ты, херувим,
не приходил прежде, — упала вдруг она пред ним на колени, как бы в исступлении. — Я всю жизнь такого, как ты, ждала, знала, что кто-то такой придет
и меня простит. Верила, что
и меня кто-то полюбит, гадкую,
не за один только срам!..
А Дмитрий Федорович, которому Грушенька, улетая в новую жизнь, «велела» передать свой последний привет
и заказала помнить навеки часок ее любви, был в эту минуту, ничего
не ведая о происшедшем с нею, тоже в страшном смятении
и хлопотах.
Неточные совпадения
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что в милой простоте // Она
не ведает обмана //
И верит избранной мечте? // За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом
и волею живой, //
И своенравной головой, //
И сердцем пламенным
и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от их мятежной власти, // Онегин говорил об них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен, кто
ведал их волненья //
И наконец от них отстал; // Блаженней тот, кто их
не знал, // Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями
и с женой, // Ревнивой
не тревожась мукой, //
И дедов верный капитал // Коварной двойке
не вверял.
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы
ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский
и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти
и случайно // Еще никто
не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Но ей нельзя. Нельзя? Но что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! // Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость
ведает она, // Уж изменять научена! //
Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня //
И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; // Его перо любовью дышит, //
Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он про то
и пишет: //
И полны истины живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, // Поешь бог
ведает кого, //
И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю повесть о твоей судьбе.