Неточные совпадения
Конечно, никто ничем
не связан; можно бросить книгу и с двух страниц первого рассказа, с тем чтоб и
не раскрывать
более.
Об этом я теперь распространяться
не стану, тем
более что много еще придется рассказывать об этом первенце Федора Павловича, а теперь лишь ограничиваюсь самыми необходимыми о нем сведениями, без которых мне и романа начать невозможно.
Вот это и начал эксплуатировать Федор Павлович, то есть отделываться малыми подачками, временными высылками, и в конце концов так случилось, что когда, уже года четыре спустя, Митя, потеряв терпение, явился в наш городок в другой раз, чтобы совсем уж покончить дела с родителем, то вдруг оказалось, к его величайшему изумлению, что у него уже ровно нет ничего, что и сосчитать даже трудно, что он перебрал уже деньгами всю стоимость своего имущества у Федора Павловича, может быть еще даже сам должен ему; что по таким-то и таким-то сделкам, в которые сам тогда-то и тогда пожелал вступить, он и права
не имеет требовать ничего
более, и проч., и проч.
Помню, он-то именно и дивился всех
более, познакомившись с заинтересовавшим его чрезвычайно молодым человеком, с которым он
не без внутренней боли пикировался иногда познаниями.
Многие из «высших» даже лиц и даже из ученейших, мало того, некоторые из вольнодумных даже лиц, приходившие или по любопытству, или по иному поводу, входя в келью со всеми или получая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность, все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во все время свидания, тем
более что здесь денег
не полагалось, а была лишь любовь и милость с одной стороны, а с другой — покаяние и жажда разрешить какой-нибудь трудный вопрос души или трудный момент в жизни собственного сердца.
— Правда, вы
не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где и я находился, четвертого года это дело было. Я потому и упомянул, что рассказом сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. Вы
не знали о сем,
не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой и с тех пор все
более и
более сотрясаюсь. Да, Петр Александрович, вы великого падения были причиной! Это уж
не Дидерот-с!
По русскому же пониманию и упованию надо, чтобы
не церковь перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а, напротив, государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью и ничем иным
более.
— Все эти ссылки в работы, а прежде с битьем, никого
не исправляют, а главное, почти никакого преступника и
не устрашают, и число преступлений
не только
не уменьшается, а чем далее, тем
более нарастает.
Придравшись к случаю, я, из чрезвычайного любопытства, разговорился с ним; а так как принят был
не по знакомству, а как подчиненный чиновник, пришедший с известного рода рапортом, то, видя, с своей стороны, как я принят у его начальника, он удостоил меня некоторою откровенностию, — ну, разумеется, в известной степени, то есть скорее был вежлив, чем откровенен, именно как французы умеют быть вежливыми, тем
более что видел во мне иностранца.
— Говорите без юродства и
не начинайте оскорблением домашних ваших, — ответил старец слабым изнеможенным голосом. Он видимо уставал, чем далее, тем
более, и приметно лишался сил.
Он
не мог
более продолжать.
И однако, все шли. Монашек молчал и слушал. Дорогой через песок он только раз лишь заметил, что отец игумен давно уже ожидают и что
более получаса опоздали. Ему
не ответили. Миусов с ненавистью посмотрел на Ивана Федоровича.
Спорные же порубки в лесу и эту ловлю рыбы (где все это — он и сам
не знал) он решил им уступить окончательно, раз навсегда, сегодня же, тем
более что все это очень немногого стоило, и все свои иски против монастыря прекратить.
Да и высказать-то его грамотно
не сумел, тем
более что на этот раз никто в келье старца на коленях
не стоял и вслух
не исповедовался, так что Федор Павлович ничего
не мог подобного сам видеть и говорил лишь по старым слухам и сплетням, которые кое-как припомнил.
Но тем и кончились раз навсегда побои и
не повторялись
более ни разу во всю жизнь, да и Марфа Игнатьевна закаялась с тех пор танцевать.
Но в эту минуту в нем копошилась некоторая другая боязнь, совсем другого рода, и тем
более мучительная, что он ее и сам определить бы
не мог, именно боязнь женщины, и именно Катерины Ивановны, которая так настоятельно умоляла его давешнею, переданною ему госпожою Хохлаковою, запиской прийти к ней для чего-то.
Я же на этих трех тысячах, вот тебе великое слово, покончу, и
не услышит он ничего обо мне
более вовсе.
— К чему же тут вмешивать решение по достоинству? Этот вопрос всего чаще решается в сердцах людей совсем
не на основании достоинств, а по другим причинам, гораздо
более натуральным. А насчет права, так кто же
не имеет права желать?
А однако, передать ей поручение было видимо теперь тяжелее, чем давеча: дело о трех тысячах было решено окончательно, и брат Дмитрий, почувствовав теперь себя бесчестным и уже безо всякой надежды, конечно,
не остановится
более и ни пред каким падением.
Видите, я, может быть, гораздо
более знаю, чем даже вы сами; мне
не известий от вас нужно.
Вот ракита, платок есть, рубашка есть, веревку сейчас можно свить, помочи в придачу и —
не бременить уж
более землю,
не бесчестить низким своим присутствием!
— Брат, а ты, кажется, и
не обратил внимания, как ты обидел Катерину Ивановну тем, что рассказал Грушеньке о том дне, а та сейчас ей бросила в глаза, что вы сами «к кавалерам красу тайком продавать ходили!» Брат, что же больше этой обиды? — Алешу всего
более мучила мысль, что брат точно рад унижению Катерины Ивановны, хотя, конечно, того быть
не могло.
— То ли еще узрим, то ли еще узрим! — повторили кругом монахи, но отец Паисий, снова нахмурившись, попросил всех хотя бы до времени вслух о сем
не сообщать никому, «пока еще
более подтвердится, ибо много в светских легкомыслия, да и случай сей мог произойти естественно», — прибавил он осторожно, как бы для очистки совести, но почти сам
не веруя своей оговорке, что очень хорошо усмотрели и слушавшие.
Голос ее задрожал, и слезинки блеснули на ее ресницах. Алеша вздрогнул внутри себя: «Эта девушка правдива и искренна, — подумал он, — и… и она
более не любит Дмитрия!»
Прощайте, Катерина Ивановна, вам нельзя на меня сердиться, потому что я во сто раз
более вас наказан: наказан уже тем одним, что никогда вас
не увижу.
— Алексей Федорович… я… вы… — бормотал и срывался штабс-капитан, странно и дико смотря на него в упор с видом решившегося полететь с горы, и в то же время губами как бы и улыбаясь, — я-с… вы-с… А
не хотите ли, я вам один фокусик сейчас покажу-с! — вдруг прошептал он быстрым, твердым шепотом, речь уже
не срывалась
более.
— То-то и есть, что
не отдал, и тут целая история, — ответил Алеша, с своей стороны как бы именно
более всего озабоченный тем, что деньги
не отдал, а между тем Lise отлично заметила, что и он смотрит в сторону и тоже видимо старается говорить о постороннем.
— Подойдите сюда, Алексей Федорович, — продолжала Lise, краснея все
более и
более, — дайте вашу руку, вот так. Слушайте, я вам должна большое признание сделать: вчерашнее письмо я вам
не в шутку написала, а серьезно…
Там есть, между прочим, один презанимательный разряд грешников в горящем озере: которые из них погружаются в это озеро так, что уж и выплыть
более не могут, то «тех уже забывает Бог» — выражение чрезвычайной глубины и силы.
Тогда это
не могло быть еще так видно, ибо будущее было неведомо, но теперь, когда прошло пятнадцать веков, мы видим, что все в этих трех вопросах до того угадано и предсказано и до того оправдалось, что прибавить к ним или убавить от них ничего нельзя
более.
Они воскликнут наконец, что правда
не в тебе, ибо невозможно было оставить их в смятении и мучении
более, чем сделал ты, оставив им столько забот и неразрешимых задач.
Таким образом, сам ты и положил основание к разрушению своего же царства и
не вини никого в этом
более.
У нас же все будут счастливы и
не будут
более ни бунтовать, ни истреблять друг друга, как в свободе твоей, повсеместно.
Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые, берем у них, чтобы им же раздать, безо всякого чуда, увидят, что
не обратили мы камней в хлебы, но воистину
более, чем самому хлебу, рады они будут тому, что получают его из рук наших!
Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: «Ступай и
не приходи
более…
не приходи вовсе… никогда, никогда!» И выпускает его на «темные стогна града».
Ведь я только так говорю, что она
не придет, а она, может быть, и
более того захочет-с, то есть прямо барыней сделаться.
О Катерине Ивановне он почти что и думать забыл и много этому потом удивлялся, тем
более что сам твердо помнил, как еще вчера утром, когда он так размашисто похвалился у Катерины Ивановны, что завтра уедет в Москву, в душе своей тогда же шепнул про себя: «А ведь вздор,
не поедешь, и
не так тебе будет легко оторваться, как ты теперь фанфаронишь».
Хлопотливо было Федору Павловичу, но никогда еще сердце его
не купалось в
более сладкой надежде: почти ведь наверно можно было сказать, что в этот раз она уже непременно придет!..
Вам же, милые гости, хочу я поведать о сем юноше, брате моем, ибо
не было в жизни моей явления драгоценнее сего,
более пророческого и трогательного.
Замечательно тоже, что никто из них, однако же,
не полагал, что умрет он в самую эту же ночь, тем
более что в этот последний вечер жизни своей он, после глубокого дневного сна, вдруг как бы обрел в себе новую силу, поддерживавшую его во всю длинную эту беседу с друзьями.
Стала мать плакать, стала просить брата с осторожностию (
более для того, чтобы
не испугать его), чтобы поговел и причастился святых Божиих таин, ибо был он тогда еще на ногах.
Я вдруг поднялся, спать
более не захотел, подошел к окну, отворил — отпиралось у меня в сад, — вижу, восходит солнышко, тепло, прекрасно, зазвенели птички.
Копит уединенно богатство и думает: сколь силен я теперь и сколь обеспечен, а и
не знает безумный, что чем
более копит, тем
более погружается в самоубийственное бессилие.
Мучился долго, но
не тем, а лишь сожалением, что убил любимую женщину, что ее нет уже
более, что, убив ее, убил любовь свою, тогда как огонь страсти оставался в крови его.
Ушел он тогда от меня как бы и впрямь решившись. Но все же
более двух недель потом ко мне ходил, каждый вечер сряду, все приготовлялся, все
не мог решиться. Измучил он мое сердце. То приходит тверд и говорит с умилением...
Воистину, если
не говорят сего (ибо
не умеют еще сказать сего), то так поступают, сам видел, сам испытывал, и верите ли: чем беднее и ниже человек наш русский, тем и
более в нем сей благолепной правды заметно, ибо богатые из них кулаки и мироеды во множестве уже развращены, и много, много тут от нерадения и несмотрения нашего вышло!
Ибо зрит ясно и говорит себе уже сам: «Ныне уже знание имею и хоть возжаждал любить, но уже подвига
не будет в любви моей,
не будет и жертвы, ибо кончена жизнь земная и
не придет Авраам хоть каплею воды живой (то есть вновь даром земной жизни, прежней и деятельной) прохладить пламень жажды любви духовной, которою пламенею теперь, на земле ее пренебрегши; нет уже жизни, и времени
более не будет!
Ибо хотя покойный старец и привлек к себе многих, и
не столько чудесами, сколько любовью, и воздвиг кругом себя как бы целый мир его любящих, тем
не менее, и даже тем
более, сим же самым породил к себе и завистников, а вслед за тем и ожесточенных врагов, и явных и тайных, и
не только между монастырскими, но даже и между светскими.
И никто-то их
не укорял
более, никто-то доброго гласа
не подымал, что было даже и чудно, ибо преданных усопшему старцу было в монастыре все же большинство; но уж, видно, сам Господь допустил, чтобы на сей раз меньшинство временно одержало верх.
Отец Иосиф отошел с горестию, тем
более что и сам-то высказал свое мнение
не весьма твердо, а как бы и сам ему мало веруя.
Неточные совпадения
Конечно, вы
не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит
более тебя, // Пусть пишет далее меня».
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида
более и
более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться,
не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать
более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
«Нет, этого мы приятелю и понюхать
не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак
не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить
более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже
не стоит и говорить.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием
более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего
не было.