Неточные совпадения
Теперь же скажу об этом «помещике» (
как его у нас называли, хотя он всю
жизнь совсем почти не жил в своем поместье) лишь то, что это был странный тип, довольно часто, однако, встречающийся, именно тип человека не только дрянного и развратного, но вместе с тем и бестолкового, — но из таких, однако, бестолковых, которые умеют отлично обделывать свои имущественные делишки, и только, кажется, одни эти.
Так что случай этот был, может быть, единственным в своем роде в
жизни Федора Павловича, сладострастнейшего человека во всю свою
жизнь, в один миг готового прильнуть к
какой угодно юбке, только бы та его поманила.
Но действительно Федор Павлович всю
жизнь свою любил представляться, вдруг проиграть пред вами какую-нибудь неожиданную роль, и, главное, безо всякой иногда надобности, даже в прямой ущерб себе,
как в настоящем, например, случае.
Когда она померла, мальчик Алексей был по четвертому году, и хоть и странно это, но я знаю, что он мать запомнил потом на всю
жизнь, —
как сквозь сон, разумеется.
И если кому обязаны были молодые люди своим воспитанием и образованием на всю свою
жизнь, то именно этому Ефиму Петровичу, благороднейшему и гуманнейшему человеку, из таких,
какие редко встречаются.
Вообще судя, странно было, что молодой человек, столь ученый, столь гордый и осторожный на вид, вдруг явился в такой безобразный дом, к такому отцу, который всю
жизнь его игнорировал, не знал его и не помнил, и хоть не дал бы, конечно, денег ни за что и ни в
каком случае, если бы сын у него попросил, но все же всю
жизнь боялся, что и сыновья, Иван и Алексей, тоже когда-нибудь придут да и попросят денег.
Да, уже с год
как проживал он тогда в нашем монастыре и, казалось, на всю
жизнь готовился в нем затвориться.
Кстати, я уже упоминал про него, что, оставшись после матери всего лишь по четвертому году, он запомнил ее потом на всю
жизнь, ее лицо, ее ласки, «точно
как будто она стоит предо мной живая».
Такие воспоминания могут запоминаться (и это всем известно) даже и из более раннего возраста, даже с двухлетнего, но лишь выступая всю
жизнь как бы светлыми точками из мрака,
как бы вырванным уголком из огромной картины, которая вся погасла и исчезла, кроме этого только уголочка.
Из монахов находились, даже и под самый конец
жизни старца, ненавистники и завистники его, но их становилось уже мало, и они молчали, хотя было в их числе несколько весьма знаменитых и важных в монастыре лиц,
как например один из древнейших иноков, великий молчальник и необычайный постник.
Даже и нет никого дерзновеннее их в царствии небесном: ты, Господи, даровал нам
жизнь, говорят они Богу, и только лишь мы узрели ее,
как ты ее у нас и взял назад.
Ну что, думаю, я всю
жизнь верила — умру, и вдруг ничего нет, и только «вырастет лопух на могиле»,
как прочитала я у одного писателя.
— Да, но долго ли бы я могла выжить в такой
жизни? — горячо и почти
как бы исступленно продолжала дама.
Если же вы и со мной теперь говорили столь искренно для того, чтобы,
как теперь от меня, лишь похвалу получить за вашу правдивость, то, конечно, ни до чего не дойдете в подвигах деятельной любви; так все и останется лишь в мечтах ваших, и вся
жизнь мелькнет
как призрак.
Тут действительно доходит до того, что даже и
жизнь отдают, только бы не продлилось долго, а поскорей совершилось,
как бы на сцене, и чтобы все глядели и хвалили.
Впрочем, некоторая болезненность его лица в настоящую минуту могла быть понятна: все знали или слышали о чрезвычайно тревожной и «кутящей»
жизни, которой он именно в последнее время у нас предавался, равно
как всем известно было и то необычайное раздражение, до которого он достиг в ссорах со своим отцом из-за спорных денег.
Он чувствовал это, и это было справедливо: хитрый и упрямый шут, Федор Павлович, очень твердого характера «в некоторых вещах
жизни»,
как он сам выражался, бывал, к собственному удивлению своему, весьма даже слабоват характером в некоторых других «вещах
жизни».
Как раз случилось так, что через неделю у него объявилась падучая болезнь в первый раз в
жизни, не покидавшая его потом во всю
жизнь.
— Ничего, брат… я так с испугу. Ах, Дмитрий! Давеча эта кровь отца… — Алеша заплакал, ему давно хотелось заплакать, теперь у него вдруг
как бы что-то порвалось в душе. — Ты чуть не убил его… проклял его… и вот теперь… сейчас… ты шутишь шутки… «кошелек или
жизнь»!
Милый Алеша, я вас люблю, люблю еще с детства, с Москвы, когда вы были совсем не такой,
как теперь, и люблю на всю
жизнь.
Говорил он о многом, казалось, хотел бы все сказать, все высказать еще раз, пред смертною минутой, изо всего недосказанного в
жизни, и не поучения лишь одного ради, а
как бы жаждая поделиться радостью и восторгом своим со всеми и вся, излиться еще раз в
жизни сердцем своим…
— Подождите, милая Катерина Осиповна, я не сказала главного, не сказала окончательного, что решила в эту ночь. Я чувствую, что, может быть, решение мое ужасно — для меня, но предчувствую, что я уже не переменю его ни за что, ни за что, во всю
жизнь мою, так и будет. Мой милый, мой добрый, мой всегдашний и великодушный советник и глубокий сердцеведец и единственный друг мой,
какого я только имею в мире, Иван Федорович, одобряет меня во всем и хвалит мое решение… Он его знает.
Я обращусь лишь в средство для его счастия (или
как это сказать), в инструмент, в машину для его счастия, и это на всю
жизнь, на всю
жизнь, и чтоб он видел это впредь всю
жизнь свою!
Богатым где: те всю
жизнь такой глубины не исследуют, а мой Илюшка в ту самую минуту на площади-то-с,
как руки-то его целовал, в ту самую минуту всю истину произошел-с.
Я сейчас здесь сидел и знаешь что говорил себе: не веруй я в
жизнь, разуверься я в дорогой женщине, разуверься в порядке вещей, убедись даже, что всё, напротив, беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы человеческого разочарования — а я все-таки захочу жить и уж
как припал к этому кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю!
И вот вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда — ты взял все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было не по силам людей, а потому поступил
как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: тот, который пришел отдать за них
жизнь свою!
Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им
жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками.
Видишь: предположи, что нашелся хотя один из всех этих желающих одних только материальных и грязных благ — хоть один только такой,
как мой старик инквизитор, который сам ел коренья в пустыне и бесновался, побеждая плоть свою, чтобы сделать себя свободным и совершенным, но однако же, всю
жизнь свою любивший человечество и вдруг прозревший и увидавший, что невелико нравственное блаженство достигнуть совершенства воли с тем, чтобы в то же время убедиться, что миллионы остальных существ Божиих остались устроенными лишь в насмешку, что никогда не в силах они будут справиться со своею свободой, что из жалких бунтовщиков никогда не выйдет великанов для завершения башни, что не для таких гусей великий идеалист мечтал о своей гармонии.
И действительно так, действительно только в этом и весь секрет, но разве это не страдание, хотя бы для такого,
как он, человека, который всю
жизнь свою убил на подвиг в пустыне и не излечился от любви к человечеству?
Потом он с великим недоумением припоминал несколько раз в своей
жизни,
как мог он вдруг, после того
как расстался с Иваном, так совсем забыть о брате Дмитрии, которого утром, всего только несколько часов назад, положил непременно разыскать и не уходить без того, хотя бы пришлось даже не воротиться на эту ночь в монастырь.
Тосковать ему случалось часто и прежде, и не диво бы, что пришла она в такую минуту, когда он завтра же, порвав вдруг со всем, что его сюда привлекло, готовился вновь повернуть круто в сторону и вступить на новый, совершенно неведомый путь, и опять совсем одиноким,
как прежде, много надеясь, но не зная на что, многого, слишком многого ожидая от
жизни, но ничего не умея сам определить ни в ожиданиях, ни даже в желаниях своих.
— Если бы я даже эту самую штуку и мог-с, то есть чтобы притвориться-с, и так
как ее сделать совсем нетрудно опытному человеку, то и тут я в полном праве моем это средство употребить для спасения
жизни моей от смерти; ибо когда я в болезни лежу, то хотя бы Аграфена Александровна пришла к ихнему родителю, не могут они тогда с больного человека спросить: «Зачем не донес?» Сами постыдятся.
В семь часов вечера Иван Федорович вошел в вагон и полетел в Москву. «Прочь все прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни вести, ни отзыва; в новый мир, в новые места, и без оглядки!» Но вместо восторга на душу его сошел вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая скорбь,
какой никогда он не ощущал прежде во всю свою
жизнь. Он продумал всю ночь; вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая в Москву, он вдруг
как бы очнулся.
Этого
как бы трепещущего человека старец Зосима весьма любил и во всю
жизнь свою относился к нему с необыкновенным уважением, хотя, может быть, ни с кем во всю
жизнь свою не сказал менее слов,
как с ним, несмотря на то, что когда-то многие годы провел в странствованиях с ним вдвоем по всей святой Руси.
Раз или два в
жизни видел я у некоторых такое же выражение лица…
как бы изображавшее всю судьбу тех людей, и судьба их, увы, сбылась.
И потом, проходя
жизнь мою, убедился я постепенно, что был этот брат мой в судьбе моей
как бы указанием и предназначением свыше, ибо не явись он в
жизни моей, не будь его вовсе, и никогда-то, может быть, я так мыслю, не принял бы я иноческого сана и не вступил на драгоценный путь сей.
Но была ли это вполне тогдашняя беседа, или он присовокупил к ней в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется
как бы беспрерывно, словно
как бы он излагал
жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда
как, без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя, вмешиваясь в разговор, может быть, даже и от себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих.
Замечательно тоже, что никто из них, однако же, не полагал, что умрет он в самую эту же ночь, тем более что в этот последний вечер
жизни своей он, после глубокого дневного сна, вдруг
как бы обрел в себе новую силу, поддерживавшую его во всю длинную эту беседу с друзьями.
Это было
как бы последним умилением, поддержавшим в нем неимоверное оживление, но на малый лишь срок, ибо
жизнь его пресеклась вдруг…
«Матушка, не плачь, голубушка, — говорит, бывало, — много еще жить мне, много веселиться с вами, а жизнь-то, жизнь-то веселая, радостная!» — «Ах, милый, ну
какое тебе веселье, когда ночь горишь в жару да кашляешь, так что грудь тебе чуть не разорвет».
А в
жизни потом много раз припоминал уже со слезами,
как он велел жить за себя.
Вспоминая тех, разве можно быть счастливым в полноте,
как прежде, с новыми,
как бы новые ни были ему милы?» Но можно, можно: старое горе великою тайной
жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость; вместо юной кипучей крови наступает кроткая ясная старость: благословляю восход солнца ежедневный, и сердце мое по-прежнему поет ему, но уже более люблю закат его, длинные косые лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной
жизни — а надо всем-то правда Божия, умиляющая, примиряющая, всепрощающая!
Ибо ведь всю
жизнь свою вспоминал неустанно,
как продали его где-нибудь там в горячей степи, у колодца, купцам, и
как он, ломая руки, плакал и молил братьев не продавать его рабом в чужую землю, и вот, увидя их после стольких лет, возлюбил их вновь безмерно, но томил их и мучил их, все любя.
Уходит наконец от них, не выдержав сам муки сердца своего, бросается на одр свой и плачет; утирает потом лицо свое и выходит сияющ и светел и возвещает им: «Братья, я Иосиф, брат ваш!» Пусть прочтет он далее о том,
как обрадовался старец Иаков, узнав, что жив еще его милый мальчик, и потянулся в Египет, бросив даже Отчизну, и умер в чужой земле, изрекши на веки веков в завещании своем величайшее слово, вмещавшееся таинственно в кротком и боязливом сердце его во всю его
жизнь, о том, что от рода его, от Иуды, выйдет великое чаяние мира, примиритель и спаситель его!
Нужно лишь малое семя, крохотное: брось он его в душу простолюдина, и не умрет оно, будет жить в душе его во всю
жизнь, таиться в нем среди мрака, среди смрада грехов его,
как светлая точка,
как великое напоминание.
» Хотел я и еще продолжать, да не смог, дух даже у меня захватило, сладостно, юно так, а в сердце такое счастье,
какого и не ощущал никогда во всю
жизнь.
И вот тут только обнаружилось, до
какой степени все у нас приобыкли считать усопшего старца еще при
жизни его за несомненного и великого святого.
Тут прибавлю еще раз от себя лично: мне почти противно вспоминать об этом суетном и соблазнительном событии, в сущности же самом пустом и естественном, и я, конечно, выпустил бы его в рассказе моем вовсе без упоминовения, если бы не повлияло оно сильнейшим и известным образом на душу и сердце главного, хотя и будущего героя рассказа моего, Алеши, составив в душе его
как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший его разум уже окончательно, на всю
жизнь и к известной цели.
И давно уже не бывало и даже припомнить невозможно было из всей прошлой
жизни монастыря нашего такого соблазна, грубо разнузданного, а в другом
каком случае так даже и невозможного,
какой обнаружился тотчас же вслед за сим событием между самими даже иноками.
Ибо и прежде сего случалось, что умирали иноки весьма праведной
жизни и праведность коих была у всех на виду, старцы богобоязненные, а между тем и от их смиренных гробов исходил дух тлетворный, естественно,
как и у всех мертвецов, появившийся, но сие не производило же соблазна и даже малейшего какого-либо волнения.