Неточные совпадения
О житье-бытье ее «Софьи» все восемь лет она имела из-под руки самые точные сведения
и, слыша, как она больна
и какие безобразия ее окружают, раза два или три произнесла вслух своим приживалкам: «Так ей
и надо, это ей
Бог за неблагодарность
послал».
Точно так же если бы он порешил, что бессмертия
и Бога нет, то сейчас бы
пошел в атеисты
и в социалисты (ибо социализм есть не только рабочий вопрос, или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без
Бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю).
— Городские мы, отец, городские, по крестьянству мы, а городские, в городу проживаем. Тебя повидать, отец, прибыла. Слышали о тебе, батюшка, слышали. Сыночка младенчика схоронила,
пошла молить
Бога. В трех монастырях побывала, да указали мне: «Зайди, Настасьюшка,
и сюда, к вам то есть, голубчик, к вам». Пришла, вчера у стояния была, а сегодня
и к вам.
— На тебя глянуть пришла. Я ведь у тебя бывала, аль забыл? Не велика же в тебе память, коли уж меня забыл. Сказали у нас, что ты хворый, думаю, что ж, я
пойду его сама повидаю: вот
и вижу тебя, да какой же ты хворый? Еще двадцать лет проживешь, право,
Бог с тобою! Да
и мало ли за тебя молебщиков, тебе ль хворать?
— Ты там нужнее. Там миру нет. Прислужишь
и пригодишься. Подымутся беси, молитву читай.
И знай, сынок (старец любил его так называть), что
и впредь тебе не здесь место. Запомни сие, юноша. Как только сподобит
Бог преставиться мне —
и уходи из монастыря. Совсем
иди.
Пусть я проклят, пусть я низок
и подл, но пусть
и я целую край той ризы, в которую облекается
Бог мой; пусть я
иду в то же самое время вслед за чертом, но я все-таки
и твой сын, Господи,
и люблю тебя,
и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять
и быть.
Но ведь до мук
и не дошло бы тогда-с, потому стоило бы мне в тот же миг сказать сей горе: двинься
и подави мучителя, то она бы двинулась
и в тот же миг его придавила, как таракана,
и пошел бы я как ни в чем не бывало прочь, воспевая
и славя
Бога.
—
Слава Богу, наконец-то
и вы! Я одного только вас
и молила у
Бога весь день! Садитесь.
Да так уж
и быть, а затем пусть как
Бог пошлет; может, я вам полная раба буду
и во всем пожелаю вам рабски угодить.
«
Слава Богу, что он меня про Грушеньку не спросил, — подумал в свою очередь Алеша, выходя от отца
и направляясь в дом госпожи Хохлаковой, — а то бы пришлось, пожалуй, про вчерашнюю встречу с Грушенькой рассказать».
— Надо справиться. От истерики, впрочем, никогда
и никто не умирал. Да
и пусть истерика,
Бог женщине
послал истерику любя. Не
пойду я туда вовсе. К чему лезть опять.
— «Да неужто, — спрашивает юноша, —
и у них Христос?» — «Как же может быть иначе, — говорю ему, — ибо для всех слово, все создание
и вся тварь, каждый листик устремляется к слову,
Богу славу поет, Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие.
«
Слава Богу, кричу, не убили человека!» — да свой-то пистолет схватил, оборотился назад, да швырком, вверх, в лес
и пустил: «Туда, кричу, тебе
и дорога!» Оборотился к противнику: «Милостивый государь, говорю, простите меня, глупого молодого человека, что по вине моей вас разобидел, а теперь стрелять в себя заставил.
И отвечает ему
Бог: возьми ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится
и тянется,
и коли вытянешь ее вон из озера, то пусть в рай
идет, а оборвется луковка, то там
и оставаться бабе, где теперь.
— А вы завтра, как солнце взлетит, вечно юный-то Феб как взлетит, хваля
и славя
Бога, вы завтра
пойдите к ней, Хохлаковой-то,
и спросите у ней сами: отсыпала она мне три тысячи али нет? Справьтесь-ка.
— Дорогу дать. Милому существу
и ненавистному дать дорогу.
И чтоб
и ненавистное милым стало, — вот как дать дорогу!
И сказать им:
Бог с вами,
идите, проходите мимо, а я…
— Ну,
Бог с ним, коли больной. Так неужто ты хотел завтра застрелить себя, экой глупый, да из-за чего? Я вот этаких, как ты, безрассудных, люблю, — лепетала она ему немного отяжелевшим языком. — Так ты для меня на все
пойдешь? А?
И неужто ж ты, дурачок, вправду хотел завтра застрелиться! Нет, погоди пока, завтра я тебе, может, одно словечко скажу… не сегодня скажу, а завтра. А ты бы хотел сегодня? Нет, я сегодня не хочу… Ну ступай, ступай теперь, веселись.
— Ты говорил это себе много раз, когда оставался один в эти страшные два месяца, — по-прежнему тихо
и раздельно продолжал Алеша. Но говорил он уже как бы вне себя, как бы не своею волей, повинуясь какому-то непреодолимому велению. — Ты обвинял себя
и признавался себе, что убийца никто как ты. Но убил не ты, ты ошибаешься, не ты убийца, слышишь меня, не ты! Меня
Бог послал тебе это сказать.
Ну, фрак, белый галстук, перчатки,
и, однако, я был еще
бог знает где,
и, чтобы попасть к вам на землю, предстояло еще перелететь пространство… конечно, это один только миг, но ведь
и луч света от солнца
идет целых восемь минут, а тут, представь, во фраке
и в открытом жилете.
Слава Богу, мы дошли до точки: „коли был в саду, значит, он
и убил“.
Неточные совпадения
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» //
И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал
и славу между тем; // Но я, любя, был глуп
и нем.
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой //
И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да,
слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной
и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак,
пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —
Мы все учились понемногу // Чему-нибудь
и как-нибудь, // Так воспитаньем,
слава богу, // У нас немудрено блеснуть. // Онегин был, по мненью многих // (Судей решительных
и строгих), // Ученый малый, но педант. // Имел он счастливый талант // Без принужденья в разговоре // Коснуться до всего слегка, // С ученым видом знатока // Хранить молчанье в важном споре //
И возбуждать улыбку дам // Огнем нежданных эпиграмм.
И начинает понемногу // Моя Татьяна понимать // Теперь яснее —
слава Богу — // Того, по ком она вздыхать // Осуждена судьбою властной: // Чудак печальный
и опасный, // Созданье ада иль небес, // Сей ангел, сей надменный бес, // Что ж он? Ужели подражанье, // Ничтожный призрак, иль еще // Москвич в Гарольдовом плаще, // Чужих причуд истолкованье, // Слов модных полный лексикон?.. // Уж не пародия ли он?