Неточные совпадения
Впрочем, я даже рад тому, что роман мой разбился сам
собою на два рассказа «при существенном единстве целого»: познакомившись с первым рассказом, читатель уже сам определит: стоит ли ему приниматься
за второй?
Ведь знал же я одну девицу, еще в запрошлом «романтическом» поколении, которая после нескольких лет загадочной любви к одному господину,
за которого, впрочем, всегда могла выйти замуж самым спокойным образом, кончила, однако же, тем, что сама навыдумала
себе непреодолимые препятствия и в бурную ночь бросилась с высокого берега, похожего на утес, в довольно глубокую и быструю реку и погибла в ней решительно от собственных капризов, единственно из-за того, чтобы походить на шекспировскую Офелию, и даже так, что будь этот утес, столь давно ею намеченный и излюбленный, не столь живописен, а будь на его месте лишь прозаический плоский берег, то самоубийства, может быть, не произошло бы вовсе.
Уже выйдя из университета и приготовляясь на свои две тысячи съездить
за границу, Иван Федорович вдруг напечатал в одной из больших газет одну странную статью, обратившую на
себя внимание даже и неспециалистов, и, главное, по предмету, по-видимому, вовсе ему незнакомому, потому что кончил он курс естественником.
Что-то было в нем, что говорило и внушало (да и всю жизнь потом), что он не хочет быть судьей людей, что он не захочет взять на
себя осуждения и ни
за что не осудит.
Очутившись в доме своего благодетеля и воспитателя, Ефима Петровича Поленова, он до того привязал к
себе всех в этом семействе, что его решительно считали там как бы
за родное дитя.
Алеша и сказал
себе: «Не могу я отдать вместо „всего“ два рубля, а вместо „иди
за мной“ ходить лишь к обедне».
Дмитрий Федорович, никогда у старца не бывавший и даже не видавший его, конечно, подумал, что старцем его хотят как бы испугать; но так как он и сам укорял
себя втайне
за многие особенно резкие выходки в споре с отцом
за последнее время, то и принял вызов.
Этот молодой человек готовился поступить в университет; Миусов же, у которого он почему-то пока жил, соблазнял его с
собою за границу, в Цюрих или в Иену, чтобы там поступить в университет и окончить курс.
— Это я на него, на него! — указала она на Алешу, с детской досадой на
себя за то, что не вытерпела и рассмеялась. Кто бы посмотрел на Алешу, стоявшего на шаг позади старца, тот заметил бы в его лице быструю краску, в один миг залившую его щеки. Глаза его сверкнули и потупились.
Одним словом, я работница
за плату, я требую тотчас же платы, то есть похвалы
себе и платы
за любовь любовью.
— Это он отца, отца! Что же с прочими? Господа, представьте
себе: есть здесь бедный, но почтенный человек, отставной капитан, был в несчастье, отставлен от службы, но не гласно, не по суду, сохранив всю свою честь, многочисленным семейством обременен. А три недели тому наш Дмитрий Федорович в трактире схватил его
за бороду, вытащил
за эту самую бороду на улицу и на улице всенародно избил, и все
за то, что тот состоит негласным поверенным по одному моему делишку.
Я свои поступки не оправдываю; да, всенародно признаюсь: я поступил как зверь с этим капитаном и теперь сожалею и
собой гнушаюсь
за зверский гнев, но этот ваш капитан, ваш поверенный, пошел вот к этой самой госпоже, о которой вы выражаетесь, что она обольстительница, и стал ей предлагать от вашего имени, чтоб она взяла имеющиеся у вас мои векселя и подала на меня, чтобы по этим векселям меня засадить, если я уж слишком буду приставать к вам в расчетах по имуществу.
— Я
за сумасшедший дом и
за сумасшедших не отвечаю, — тотчас же озлобленно ответил Миусов, — но зато избавлю
себя от вашего общества, Федор Павлович, и поверьте, что навсегда. Где этот давешний монах?..
— К несчастию, я действительно чувствую
себя почти в необходимости явиться на этот проклятый обед, — все с тою же горькою раздражительностью продолжал Миусов, даже и не обращая внимания, что монашек слушает. — Хоть там-то извиниться надо
за то, что мы здесь натворили, и разъяснить, что это не мы… Как вы думаете?
Он еще не знал хорошо, что сделает, но знал, что уже не владеет
собою и — чуть толчок — мигом дойдет теперь до последнего предела какой-нибудь мерзости, — впрочем, только мерзости, а отнюдь не какого-нибудь преступления или такой выходки,
за которую может суд наказать.
— Милости просим от всего сердца, — ответил игумен. — Господа! Позволю ли
себе, — прибавил он вдруг, — просить вас от всей души, оставив случайные распри ваши, сойтись в любви и родственном согласии, с молитвой ко Господу,
за смиренною трапезою нашей…
Зачем вы ждете
за это
себе награды на небеси?
Опять нотабене. Никогда и ничего такого особенного не значил наш монастырь в его жизни, и никаких горьких слез не проливал он из-за него. Но он до того увлекся выделанными слезами своими, что на одно мгновение чуть было
себе сам не поверил; даже заплакал было от умиления; но в тот же миг почувствовал, что пора поворачивать оглобли назад. Игумен на злобную ложь его наклонил голову и опять внушительно произнес...
Григорий видел, как прошлась его жена, и дома у
себя в избе, через час, поучил ее, потаскав маленько
за волосы.
Ты мне вот что скажи, ослица: пусть ты пред мучителями прав, но ведь ты сам-то в
себе все же отрекся от веры своей и сам же говоришь, что в тот же час был анафема проклят, а коли раз уж анафема, так тебя
за эту анафему по головке в аду не погладят.
— Держи, держи его! — завопил он и ринулся вслед
за Дмитрием Федоровичем. Григорий меж тем поднялся с полу, но был еще как бы вне
себя. Иван Федорович и Алеша побежали вдогонку
за отцом. В третьей комнате послышалось, как вдруг что-то упало об пол, разбилось и зазвенело: это была большая стеклянная ваза (не из дорогих) на мраморном пьедестале, которую, пробегая мимо, задел Дмитрий Федорович.
Катерина же Ивановна подчинялась лишь своей благодетельнице, генеральше, оставшейся
за болезнию в Москве и к которой она обязана была посылать по два письма с подробными известиями о
себе каждую неделю.
Не святее же мы мирских
за то, что сюда пришли и в сих стенах затворились, а, напротив, всякий сюда пришедший, уже тем самым, что пришел сюда, познал про
себя, что он хуже всех мирских и всех и вся на земле…
Отец Ферапонт добился того, что и его наконец поселили, лет семь тому назад, в этой самой уединенной келейке, то есть просто в избе, но которая весьма похожа была на часовню, ибо заключала в
себе чрезвычайно много жертвованных образов с теплившимися вековечно пред ними жертвованными лампадками, как бы смотреть
за которыми и возжигать их и приставлен был отец Ферапонт.
— Лупи его, сажай в него, Смуров! — закричали все. Но Смуров (левша) и без того не заставил ждать
себя и тотчас отплатил: он бросил камнем в мальчика
за канавкой, но неудачно: камень ударился в землю. Мальчик
за канавкой тотчас же пустил еще в группу камень, на этот раз прямо в Алешу, и довольно больно ударил его в плечо. У мальчишки
за канавкой весь карман был полон заготовленными камнями. Это видно было
за тридцать шагов по отдувшимся карманам его пальтишка.
Он выскочил и стал навстречу летящим камням, чтобы загородить
собою мальчика
за канавкой. Трое или четверо на минутку унялись.
И если бы вы только поверили, что между ними теперь происходит, — то это ужасно, это, я вам скажу, надрыв, это ужасная сказка, которой поверить ни
за что нельзя: оба губят
себя неизвестно для чего, сами знают про это и сами наслаждаются этим.
Вы не можете
себе представить, как я была вчера и сегодня утром несчастна, недоумевая, как я напишу им это ужасное письмо… потому что в письме этого никак, ни
за что не передашь…
— А вот какой, — пролепетал Алеша, как будто полетев с крыши, — позовите сейчас Дмитрия — я его найду, — и пусть он придет сюда и возьмет вас
за руку, потом возьмет
за руку брата Ивана и соединит ваши руки. Потому что вы мучаете Ивана, потому только, что его любите… а мучите потому, что Дмитрия надрывом любите… внеправду любите… потому что уверили
себя так…
Она вдруг так быстро повернулась и скрылась опять
за портьеру, что Алеша не успел и слова сказать, — а ему хотелось сказать. Ему хотелось просить прощения, обвинить
себя, — ну что-нибудь сказать, потому что сердце его было полно, и выйти из комнаты он решительно не хотел без этого. Но госпожа Хохлакова схватила его
за руку и вывела сама. В прихожей она опять остановила его, как и давеча.
— Я вчера
за обедом у старика тебя этим нарочно дразнил и видел, как у тебя разгорелись глазки. Но теперь я вовсе не прочь с тобой переговорить и говорю это очень серьезно. Я с тобой хочу сойтись, Алеша, потому что у меня нет друзей, попробовать хочу. Ну, представь же
себе, может быть, и я принимаю Бога, — засмеялся Иван, — для тебя это неожиданно, а?
Я убежден, что он это сделал с надрывом лжи, из-за заказанной долгом любви, из-за натащенной на
себя эпитимии.
За границей теперь как будто и не бьют совсем, нравы, что ли, очистились, али уж законы такие устроились, что человек человека как будто уж и не смеет посечь, но зато они вознаградили
себя другим и тоже чисто национальным, как и у нас, и до того национальным, что у нас оно как будто и невозможно, хотя, впрочем, кажется, и у нас прививается, особенно со времени религиозного движения в нашем высшем обществе.
Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения; позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же
за эти грехи, так и быть, возьмем на
себя.
— Что батюшка, спит или проснулся? — тихо и смиренно проговорил он,
себе самому неожиданно, и вдруг, тоже совсем неожиданно, сел на скамейку. На мгновение ему стало чуть не страшно, он вспомнил это потом. Смердяков стоял против него, закинув руки
за спину, и глядел с уверенностью, почти строго.
— С чего ты на меня удивляешься? — отрывисто и сурово произнес Иван Федорович, изо всех сил
себя сдерживая, и вдруг с отвращением понял, что чувствует сильнейшее любопытство и что ни
за что не уйдет отсюда, не удовлетворив его.
Так вот теперь это взямши, рассудите сами, Иван Федорович, что тогда ни Дмитрию Федоровичу, ни даже вам-с с братцем вашим Алексеем Федоровичем уж ничего-то ровно после смерти родителя не останется, ни рубля-с, потому что Аграфена Александровна для того и выйдут
за них, чтобы все на
себя отписать и какие ни на есть капиталы на
себя перевести-с.
Чудно это, отцы и учители, что, не быв столь похож на него лицом, а лишь несколько, Алексей казался мне до того схожим с тем духовно, что много раз считал я его как бы прямо
за того юношу, брата моего, пришедшего ко мне на конце пути моего таинственно, для некоего воспоминания и проникновения, так что даже удивлялся
себе самому и таковой странной мечте моей.
Там убийцы, разбойники, а ты чего такого успел нагрешить, что
себя больше всех обвиняешь?» — «Матушка, кровинушка ты моя, говорит (стал он такие любезные слова тогда говорить, неожиданные), кровинушка ты моя милая, радостная, знай, что воистину всякий пред всеми
за всех и
за все виноват.
Вдруг, смотрю, подымается из среды дам та самая молодая особа, из-за которой я тогда на поединок вызвал и которую столь недавно еще в невесты
себе прочил, а я и не заметил, как она теперь на вечер приехала.
— Да нужно ли? — воскликнул, — да надо ли? Ведь никто осужден не был, никого в каторгу из-за меня не сослали, слуга от болезни помер. А
за кровь пролиянную я мучениями был наказан. Да и не поверят мне вовсе, никаким доказательствам моим не поверят. Надо ли объявлять, надо ли?
За кровь пролитую я всю жизнь готов еще мучиться, только чтобы жену и детей не поразить. Будет ли справедливо их погубить с
собою? Не ошибаемся ли мы? Где тут правда? Да и познают ли правду эту люди, оценят ли, почтут ли ее?
И не то чтоб я боялся, что ты донесешь (не было и мысли о сем), но думаю: «Как я стану глядеть на него, если не донесу на
себя?» И хотя бы ты был
за тридевять земель, но жив, все равно, невыносима эта мысль, что ты жив и все знаешь, и меня судишь.
Одно тут спасение
себе: возьми
себя и сделай
себя же ответчиком
за весь грех людской.
Друг, да ведь это и вправду так, ибо чуть только сделаешь
себя за все и
за всех ответчиком искренно, то тотчас же увидишь, что оно так и есть в самом деле и что ты-то и есть
за всех и
за вся виноват.
Если возможешь принять на
себя преступление стоящего пред тобою и судимого сердцем твоим преступника, то немедленно приими и пострадай
за него сам, его же без укора отпусти.
Если не отойдет с целованием твоим бесчувственный и смеясь над тобою же, то не соблазняйся и сим: значит, срок его еще не пришел, но придет в свое время; а не придет, все равно: не он, так другой
за него познает, и пострадает, и осудит, и обвинит
себя сам, и правда будет восполнена.
В теснившейся в келье усопшего толпе заметил он с отвращением душевным (
за которое сам
себя тут же и попрекнул) присутствие, например, Ракитина, или далекого гостя — обдорского инока, все еще пребывавшего в монастыре, и обоих их отец Паисий вдруг почему-то счел подозрительными — хотя и не их одних можно было заметить в этом же смысле.
Ракитина же считала она
за самого благочестивого и верующего молодого человека — до того он умел со всеми обойтись и каждому представиться сообразно с желанием того, если только усматривал в сем малейшую для
себя выгоду.
Ибо хотя покойный старец и привлек к
себе многих, и не столько чудесами, сколько любовью, и воздвиг кругом
себя как бы целый мир его любящих, тем не менее, и даже тем более, сим же самым породил к
себе и завистников, а вслед
за тем и ожесточенных врагов, и явных и тайных, и не только между монастырскими, но даже и между светскими.
«Возгордясь сидел, — с жестокостью припоминали самые злорадные, —
за святого
себя почитал, на коленки пред ним повергались, яко должное ему принимал».