Неточные совпадения
— То есть вы их прикладываете к нам и
в нас видите социалистов? — прямо и без обиняков спросил отец Паисий. Но прежде чем Петр Александрович сообразил дать ответ, отворилась
дверь и вошел столь опоздавший Дмитрий Федорович. Его и вправду как бы перестали ждать, и внезапное появление его произвело
в первый момент даже некоторое удивление.
Затем молча ей показал, сложил, отдал, сам отворил ей
дверь в сени и, отступя шаг, поклонился ей
в пояс почтительнейшим, проникновеннейшим поклоном, верь тому!
— Как так твоя мать? — пробормотал он, не понимая. — Ты за что это? Ты про какую мать?.. да разве она… Ах, черт! Да ведь она и твоя! Ах, черт! Ну это, брат, затмение как никогда, извини, а я думал, Иван… Хе-хе-хе! — Он остановился. Длинная, пьяная, полубессмысленная усмешка раздвинула его лицо. И вот вдруг
в это самое мгновение раздался
в сенях страшный шум и гром, послышались неистовые крики,
дверь распахнулась и
в залу влетел Дмитрий Федорович. Старик бросился к Ивану
в испуге...
Воспользовавшись тем, что Дмитрий Федорович, ворвавшись
в залу, на минуту остановился, чтоб осмотреться, Григорий обежал стол, затворил на обе половинки противоположные входным
двери залы, ведшие во внутренние покои, и стал пред затворенною
дверью, раздвинув обе руки крестом и готовый защищать вход, так сказать, до последней капли.
Отец Ферапонт сидел
в этот раз у
дверей келейки, на низенькой скамеечке.
Как стал от игумена выходить, смотрю — один за
дверь от меня прячется, да матерой такой, аршина
в полтора али больше росту, хвостище же толстый, бурый, длинный, да концом хвоста
в щель дверную и попади, а я не будь глуп, дверь-то вдруг и прихлопнул, да хвост-то ему и защемил.
Но Lise как только увидела
в щелку палец Алеши, тотчас со всего размаха отворила
дверь.
— Ни за что! — вскричала Lise, — теперь уж ни за что! Говорите так, сквозь
дверь. За что вы
в ангелы попали? Я только это одно и хочу знать.
На вопрос его о штабс-капитане, несколько раз повторенный, одна из них, поняв наконец, что спрашивают жильцов, ткнула ему пальцем чрез сени, указывая на
дверь в чистую избу.
Очевидно, этот самый господин и крикнул из-за
двери: «кто таков», так как другого мужчины
в комнате не было.
Среди глубокого мрака вдруг отворяется железная
дверь тюрьмы, и сам старик великий инквизитор со светильником
в руке медленно входит
в тюрьму.
Что-то шевельнулось
в концах губ его; он идет к
двери, отворяет ее и говорит ему: «Ступай и не приходи более… не приходи вовсе… никогда, никогда!» И выпускает его на «темные стогна града».
Мучили его тоже разные странные и почти неожиданные совсем желания, например: уж после полночи ему вдруг настоятельно и нестерпимо захотелось сойти вниз, отпереть
дверь, пройти во флигель и избить Смердякова, но спросили бы вы за что, и сам он решительно не сумел бы изложить ни одной причины
в точности, кроме той разве, что стал ему этот лакей ненавистен как самый тяжкий обидчик, какого только можно приискать на свете.
Припоминая потом долго спустя эту ночь, Иван Федорович с особенным отвращением вспоминал, как он вдруг, бывало, вставал с дивана и тихонько, как бы страшно боясь, чтобы не подглядели за ним, отворял
двери, выходил на лестницу и слушал вниз,
в нижние комнаты, как шевелился и похаживал там внизу Федор Павлович, — слушал подолгу, минут по пяти, со странным каким-то любопытством, затаив дух, и с биением сердца, а для чего он все это проделывал, для чего слушал — конечно, и сам не знал.
Надо было держать ухо востро: мог где-нибудь сторожить ее Дмитрий Федорович, а как она постучится
в окно (Смердяков еще третьего дня уверил Федора Павловича, что передал ей где и куда постучаться), то надо было отпереть
двери как можно скорее и отнюдь не задерживать ее ни секунды напрасно
в сенях, чтобы чего, Боже сохрани, не испугалась и не убежала.
Чрез слуховое окно войдя на чердак дома, он спустился к ней вниз
в жилые комнаты по лесенке с чердака, зная, что
дверь, бывшая
в конце лесенки, не всегда по небрежности слуг запиралась на замок.
Хотел было я обнять и облобызать его, да не посмел — искривленно так лицо у него было и смотрел тяжело. Вышел он. «Господи, — подумал я, — куда пошел человек!» Бросился я тут на колени пред иконой и заплакал о нем Пресвятой Богородице, скорой заступнице и помощнице. С полчаса прошло, как я
в слезах на молитве стоял, а была уже поздняя ночь, часов около двенадцати. Вдруг, смотрю, отворяется
дверь, и он входит снова. Я изумился.
Алеша робко отворил
дверь и вступил
в келью старца,
в которой теперь стоял гроб его.
Алеша повернул вправо от
двери в угол, стал на колени и начал молиться.
Митя сидел на стульчике у входной
двери и
в нервном нетерпении ждал своей участи.
Этот-де самый Корнеплодов, опросив подробно и рассмотрев документы, какие Митя мог представить ему (о документах Митя выразился неясно и особенно спеша
в этом месте), отнесся, что насчет деревни Чермашни, которая должна бы, дескать, была принадлежать ему, Мите, по матери, действительно можно бы было начать иск и тем старика-безобразника огорошить… «потому что не все же
двери заперты, а юстиция уж знает, куда пролезть».
Двери растворили, отворили окно, открыли трубу, Митя притащил из сеней ведро с водой, сперва намочил голову себе, а затем, найдя какую-то тряпку, окунул ее
в воду и приложил к голове Лягавого.
Он бросился вон. Испуганная Феня рада была, что дешево отделалась, но очень хорошо поняла, что ему было только некогда, а то бы ей, может, несдобровать. Но, убегая, он все же удивил и Феню, и старуху Матрену одною самою неожиданною выходкой: на столе стояла медная ступка, а
в ней пестик, небольшой медный пестик,
в четверть аршина всего длиною. Митя, выбегая и уже отворив одною рукой
дверь, другою вдруг на лету выхватил пестик из ступки и сунул себе
в боковой карман, с ним и был таков.
Выходная
дверь из дома
в сад
в левой стороне фасада была заперта, и он это нарочно и тщательно высмотрел проходя.
И старик чуть не вылез из окна, заглядывая направо,
в сторону, где была
дверь в сад, и стараясь разглядеть
в темноте.
— Тржи, панове, тржи! Слушай, пане, вижу, что ты человек разумный. Бери три тысячи и убирайся ко всем чертям, да и Врублевского с собой захвати — слышишь это? Но сейчас же, сию же минуту, и это навеки, понимаешь, пане, навеки вот
в эту самую
дверь и выйдешь. У тебя что там: пальто, шуба? Я тебе вынесу. Сию же секунду тройку тебе заложат и — до видзенья, пане! А?
— Славно, Митя! Молодец, Митя! — крикнула Грушенька, и страшно злобная нотка прозвенела
в ее восклицании. Маленький пан, багровый от ярости, но нисколько не потерявший своей сановитости, направился было к
двери, но остановился и вдруг проговорил, обращаясь ко Грушеньке...
Грушенька расположилась
в самых
дверях, Митя ей принес сюда кресло: так же точно сидела она и «тогда»,
в день их первого здесь кутежа, и смотрела отсюда на хор и на пляску.
Сама она сидела тогда
в креслах у
дверей.
— Митя, отведи меня… возьми меня, Митя, —
в бессилии проговорила Грушенька. Митя кинулся к ней, схватил ее на руки и побежал со своею драгоценною добычей за занавески. «Ну уж я теперь уйду», — подумал Калганов и, выйдя из голубой комнаты, притворил за собою обе половинки
дверей. Но пир
в зале гремел и продолжался, загремел еще пуще. Митя положил Грушеньку на кровать и впился
в ее губы поцелуем.
Голову Григория обмыли водой с уксусом, и от воды он совсем уже опамятовался и тотчас спросил: «Убит аль нет барин?» Обе женщины и Фома пошли тогда к барину и, войдя
в сад, увидали на этот раз, что не только окно, но и
дверь из дома
в сад стояла настежь отпертою, тогда как барин накрепко запирался сам с вечера каждую ночь вот уже всю неделю и даже Григорию ни под каким видом не позволял стучать к себе.
Слушаю я вас, и мне мерещится… я, видите, вижу иногда во сне один сон… один такой сон, и он мне часто снится, повторяется, что кто-то за мной гонится, кто-то такой, которого я ужасно боюсь, гонится
в темноте, ночью, ищет меня, а я прячусь куда-нибудь от него за
дверь или за шкап, прячусь унизительно, а главное, что ему отлично известно, куда я от него спрятался, но что он будто бы нарочно притворяется, что не знает, где я сижу, чтобы дольше промучить меня, чтобы страхом моим насладиться…
— А не заметили ли вы, — начал вдруг прокурор, как будто и внимания не обратив на волнение Мити, — не заметили ли вы, когда отбегали от окна: была ли
дверь в сад, находящаяся
в другом конце флигеля, отперта или нет?
—
Дверь стояла отпертою, и убийца вашего родителя несомненно вошел
в эту
дверь и, совершив убийство, этою же
дверью и вышел, — как бы отчеканивая, медленно и раздельно произнес прокурор. — Это нам совершенно ясно. Убийство произошло, очевидно,
в комнате, а не через окно, что положительно ясно из произведенного акта осмотра, из положения тела и по всему. Сомнений
в этом обстоятельстве не может быть никаких.
— Да это же невозможно, господа! — вскричал он совершенно потерявшись, — я… я не входил… я положительно, я с точностью вам говорю, что
дверь была заперта все время, пока я был
в саду и когда я убегал из сада. Я только под окном стоял и
в окно его видел, и только, только… До последней минуты помню. Да хоть бы и не помнил, то все равно знаю, потому что знаки только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без знаков, никому бы
в мире не отворил!
— Вот именно по поводу этой отворенной
двери, о которой вы сейчас упомянули, мы, и как раз кстати, можем сообщить вам, именно теперь, одно чрезвычайно любопытное и
в высшей степени важное, для вас и для нас, показание раненного вами старика Григория Васильева.
Он ясно и настойчиво передал нам, очнувшись, на расспросы наши, что
в то еще время, когда, выйдя на крыльцо и заслышав
в саду некоторый шум, он решился войти
в сад чрез калитку, стоявшую отпертою, то, войдя
в сад, еще прежде чем заметил вас
в темноте убегающего, как вы сообщили уже нам, от отворенного окошка,
в котором видели вашего родителя, он, Григорий, бросив взгляд налево и заметив действительно это отворенное окошко, заметил
в то же время, гораздо ближе к себе, и настежь отворенную
дверь, про которую вы заявили, что она все время, как вы были
в саду, оставалась запертою.
Не скрою от вас, что сам Васильев твердо заключает и свидетельствует, что вы должны были выбежать из
двери, хотя, конечно, он своими глазами и не видал, как вы выбегали, заприметив вас
в первый момент уже
в некотором от себя отдалении, среди сада, убегающего к стороне забора…
— Вздор! — завопил он вдруг
в исступлении, — наглый обман! Он не мог видеть отворенную
дверь, потому что она была тогда заперта… Он лжет!..
— Да-с, но ведь заметил он отпертую
дверь не когда очнулся от раны, а еще прежде того, когда только он входил
в сад из флигеля.
— Но опять вы забываете то обстоятельство, — все так же сдержанно, но как бы уже торжествуя, заметил прокурор, — что знаков и подавать было не надо, если
дверь уже стояла отпертою, еще при вас, еще когда вы находились
в саду…
—
Дверь,
дверь, — бормотал Митя и безмолвно уставился на прокурора, он
в бессилии опустился опять на стул. Все замолчали.
Перезвон, завидя его одетым, начал было усиленно стучать хвостом по полу, нервно подергиваясь всем телом, и даже испустил было жалобный вой, но Коля, при виде такой страстной стремительности своего пса, заключил, что это вредит дисциплине, и хоть минуту, а выдержал его еще под лавкой и, уже отворив только
дверь в сени, вдруг свистнул его.
Во время этой последней штуки отворилась
дверь, и Агафья, толстая служанка госпожи Красоткиной, рябая баба лет сорока, показалась на пороге, возвратясь с базара с кульком накупленной провизии
в руке.
— О, ведь я на мгновение, я войду и просижу
в пальто. Перезвон останется здесь
в сенях и умрет: «Иси, Перезвон, куш и умри!» — видите, он и умер. А я сначала войду, высмотрю обстановку и потом, когда надо будет, свистну: «Иси, Перезвон!» — и вы увидите, он тотчас же влетит как угорелый. Только надо, чтобы Смуров не забыл отворить
в то мгновение
дверь. Уж я распоряжусь, и вы увидите фортель…
В то самое мгновение, когда Красоткин отворил
дверь и появился
в комнате, все, штабс-капитан и мальчики, столпились около постельки больного и рассматривали только что принесенного крошечного меделянского щенка, вчера только родившегося, но еще за неделю заказанного штабс-капитаном, чтобы развлечь и утешить Илюшечку, все тосковавшего об исчезнувшей и, конечно, уже погибшей Жучке.
— Вы бы-с… — рванулся вдруг штабс-капитан с сундука у стенки, на котором было присел, — вы бы-с…
в другое время-с… — пролепетал он, но Коля, неудержимо настаивая и спеша, вдруг крикнул Смурову: «Смуров, отвори
дверь!» — и только что тот отворил, свистнул
в свою свистульку. Перезвон стремительно влетел
в комнату.
Доктор выходил из избы опять уже закутанный
в шубу и с фуражкой на голове. Лицо его было почти сердитое и брезгливое, как будто он все боялся обо что-то запачкаться. Мельком окинул он глазами сени и при этом строго глянул на Алешу и Колю. Алеша махнул из
дверей кучеру, и карета, привезшая доктора, подъехала к выходным
дверям. Штабс-капитан стремительно выскочил вслед за доктором и, согнувшись, почти извиваясь пред ним, остановил его для последнего слова. Лицо бедняка было убитое, взгляд испуганный...
Он сорвался с места и, отворив
дверь, быстро прошел
в комнату. Перезвон бросился за ним. Доктор постоял было еще секунд пять как бы
в столбняке, смотря на Алешу, потом вдруг плюнул и быстро пошел к карете, громко повторяя: «Этта, этта, этта, я не знаю, что этта!» Штабс-капитан бросился его подсаживать. Алеша прошел
в комнату вслед за Колей. Тот стоял уже у постельки Илюши. Илюша держал его за руку и звал папу. Чрез минуту воротился и штабс-капитан.
— Непременно! О, как я кляну себя, что не приходил раньше, — плача и уже не конфузясь, что плачет, пробормотал Коля.
В эту минуту вдруг словно выскочил из комнаты штабс-капитан и тотчас затворил за собою
дверь. Лицо его было исступленное, губы дрожали. Он стал пред обоими молодыми людьми и вскинул вверх обе руки.