Неточные совпадения
— Обвиняют в том, что я детские
деньги за сапог спрятал и
взял баш на баш; но позвольте, разве не существует суда?
Зайдет она, бывало, в богатую лавку, садится, тут дорогой товар лежит, тут и
деньги, хозяева никогда ее не остерегаются, знают, что хоть тысячи выложи при ней
денег и забудь, она из них не
возьмет ни копейки.
Вот Иван-то этого самого и боится и сторожит меня, чтоб я не женился, а для того наталкивает Митьку, чтобы тот на Грушке женился: таким образом хочет и меня от Грушки уберечь (будто бы я ему
денег оставлю, если на Грушке не женюсь!), а с другой стороны, если Митька на Грушке женится, так Иван его невесту богатую себе
возьмет, вот у него расчет какой!
— «Нет, говорю, Илюша, я
денег от него не
возьму теперь ни за что».
— Достанет, достанет! — воскликнул Алеша, — Катерина Ивановна вам пришлет еще, сколько угодно, и знаете ли, у меня тоже есть
деньги,
возьмите сколько вам надо, как от брата, как от друга, потом отдадите…
— А что ж бы я моему мальчику-то сказал, если б у вас
деньги за позор наш
взял? — и, проговорив это, бросился бежать, на сей раз уже не оборачиваясь.
— Потому, Lise, что если б он не растоптал, а
взял эти
деньги, то, придя домой, чрез час какой-нибудь и заплакал бы о своем унижении, вот что вышло бы непременно.
Затем с адским и с преступнейшим расчетом устроил так, чтобы подумали на слуг: не побрезгал
взять ее кошелек, отворил ключами, которые вынул из-под подушки, ее комод и захватил из него некоторые вещи, именно так, как бы сделал невежа слуга, то есть ценные бумаги оставил, а
взял одни
деньги,
взял несколько золотых вещей покрупнее, а драгоценнейшими в десять раз, но малыми вещами пренебрег.
Конечно, у Грушеньки были
деньги, но в Мите на этот счет вдруг оказалась страшная гордость: он хотел увезти ее сам и начать с ней новую жизнь на свои средства, а не на ее; он вообразить даже не мог, что
возьмет у нее ее
деньги, и страдал от этой мысли до мучительного отвращения.
Итак, где же
взять средства, где
взять эти роковые
деньги?
Странное дело: казалось бы, что тут при таком решении, кроме отчаяния, ничего уже более для него не оставалось; ибо где
взять вдруг такие
деньги, да еще такому голышу, как он?
Дома он дополнил сумму,
взяв взаймы три рубля от хозяев, которые дали ему с удовольствием, несмотря на то, что отдавали последние свои
деньги, до того любили его.
Дальнейшее нам известно: чтобы сбыть его с рук, она мигом уговорила его проводить ее к Кузьме Самсонову, куда будто бы ей ужасно надо было идти «
деньги считать», и когда Митя ее тотчас же проводил, то, прощаясь с ним у ворот Кузьмы,
взяла с него обещание прийти за нею в двенадцатом часу, чтобы проводить ее обратно домой.
— Как смеешь ты меня пред ним защищать, — вопила Грушенька, — не из добродетели я чиста была и не потому, что Кузьмы боялась, а чтобы пред ним гордой быть и чтобы право иметь ему подлеца сказать, когда встречу. Да неужто ж он с тебя
денег не
взял?
— Батюшка, Митрий Федорович, — возгласил Трифон Борисыч, — да отбери ты у них деньги-то, то, что им проиграл! Ведь все равно что воровством с тебя
взяли.
На вопрос мой, откуда
взял столько
денег, он с точностью ответил, что
взял их сейчас пред тем от вас и что вы ссудили его суммою в три тысячи, чтоб ехать будто бы на золотые прииски…
— Теперь встречается один вопросик. Не можете ли вы сообщить, — чрезвычайно мягко начал Николай Парфенович, — откуда вы
взяли вдруг столько
денег, тогда как из дела оказывается по расчету времени даже, что вы не заходили домой?
— Я гораздо добрее, чем вы думаете, господа, я вам сообщу почему, и дам этот намек, хотя вы того и не стоите. Потому, господа, умалчиваю, что тут для меня позор. В ответе на вопрос: откуда
взял эти
деньги, заключен для меня такой позор, с которым не могло бы сравняться даже и убийство, и ограбление отца, если б я его убил и ограбил. Вот почему не могу говорить. От позора не могу. Что вы это, господа, записывать хотите?
Я-то бы
деньги взял, о,
взял бы,
взял, и тогда всю жизнь… о Боже!
На вопрос прокурора: где же бы он
взял остальные две тысячи триста, чтоб отдать завтра пану, коли сам утверждает, что у него было всего только полторы тысячи, а между тем заверял пана своим честным словом, Митя твердо ответил, что хотел предложить «полячишке» назавтра не
деньги, а формальный акт на права свои по имению Чермашне, те самые права, которые предлагал Самсонову и Хохлаковой.
Ипполит Кириллыч остался очень доволен этим показанием. Из дальнейших вопросов выяснилось тоже, что Грушеньке было известно, откуда эти
деньги и что
взял их-де Дмитрий Федорович от Катерины Ивановны.
А насчет того: откуда
деньги взял, то сказал ей одной, что у Катерины Ивановны «украл», а что она ему на то ответила, что он не украл и что
деньги надо завтра же отдать.
И он опять кивнул на пачки. Он двинулся было встать кликнуть в дверь Марью Кондратьевну, чтобы та сделала и принесла лимонаду, но, отыскивая чем бы накрыть
деньги, чтобы та не увидела их, вынул было сперва платок, но так как тот опять оказался совсем засморканным, то
взял со стола ту единственную лежавшую на нем толстую желтую книгу, которую заметил, войдя, Иван, и придавил ею
деньги. Название книги было: «Святого отца нашего Исаака Сирина слова». Иван Федорович успел машинально прочесть заглавие.
— Стой, — прервал Иван, — ведь если б он убил, то
взял бы
деньги и унес; ведь ты именно так должен был рассуждать? Что ж тебе-то досталось бы после него? Я не вижу.
— Если бы не убил, то я бы
денег, конечно,
взять не посмел и осталось бы втуне. Но был и такой расчет, что изобьют до бесчувствия, а я в то время и поспею
взять, а там потом Федору-то Павловичу отлепартую, что это никто как Дмитрий Федорович, их избимши,
деньги похитили.
— Стой… я путаюсь. Стало быть, все же Дмитрий убил, а ты только
деньги взял?
— Эти
деньги с собою возьмите-с и унесите, — вздохнул Смердяков.
— Никто вам там не поверит-с, благо денег-то у вас и своих теперь довольно,
взяли из шкатунки да и принесли-с.
— А что ж удивительного, что он
деньги взял, — с презрительною злобой усмехнулась Грушенька, — он и все ко мне приходил
деньги канючить, рублей по тридцати, бывало, в месяц выберет, все больше на баловство: пить-есть ему было на что и без моего.
Ну как же, как же бы он не понял, что я в глаза ему прямо говорила: «Тебе надо
денег для измены мне с твоею тварью, так вот тебе эти
деньги, я сама тебе их даю,
возьми, если ты так бесчестен, что
возьмешь!..» Я уличить его хотела, и что же?
Но он понял, он понял, что я все знаю, уверяю вас, что он тогда понял и то, что я, отдавая ему
деньги, только пытаю его: будет ли он так бесчестен, что
возьмет от меня, или нет?
В глаза ему глядела, и он мне глядел в глаза и все понимал, все понимал, и
взял, и
взял, и унес мои
деньги!
— Правда, Катя! — завопил вдруг Митя, — в глаза смотрел и понимал, что бесчестишь меня и все-таки
взял твои
деньги! Презирайте подлеца, презирайте все, заслужил!
При первом же соблазне — ну хоть чтоб опять чем потешить ту же новую возлюбленную, с которой уже прокутил первую половину этих же
денег, — он бы расшил свою ладонку и отделил от нее, ну, положим, на первый случай хоть только сто рублей, ибо к чему-де непременно относить половину, то есть полторы тысячи, довольно и тысячи четырехсот рублей — ведь все то же выйдет: „подлец, дескать, а не вор, потому что все же хоть тысячу четыреста рублей да принес назад, а вор бы все
взял и ничего не принес“.
Оно написано за двое суток до преступления, и, таким образом, нам твердо теперь известно, что за двое суток до исполнения своего страшного замысла подсудимый с клятвою объявлял, что если не достанет завтра
денег, то убьет отца, с тем чтобы
взять у него
деньги из-под подушки „в пакете с красною ленточкой, только бы уехал Иван“.
Деньги же есть у меня:
возьму пачку и скажу, что Смердяков пред смертью мне отдал».
„Так, скажут, но ведь он в ту же ночь кутил, сорил
деньгами, у него обнаружено полторы тысячи рублей — откуда же он
взял их?“ Но ведь именно потому, что обнаружено было всего только полторы тысячи, а другой половины суммы ни за что не могли отыскать и обнаружить, именно тем и доказывается, что эти
деньги могли быть совсем не те, совсем никогда не бывшие ни в каком пакете.
Скажут: „Все-таки он не умел объяснить, где
взял эти полторы тысячи, которые на нем обнаружены, кроме того, все знали, что до этой ночи у него не было
денег“.
И вот постепенно, в расстроенном и больном мозгу его созидается мысль — страшная, но соблазнительная и неотразимо логическая: убить,
взять три тысячи
денег и свалить все потом на барчонка: на кого же и подумают теперь, как не на барчонка, кого же могут обвинить, как не барчонка, все улики, он тут был?