Неточные совпадения
Многие из «высших» даже лиц и даже из ученейших, мало того, некоторые из вольнодумных даже лиц, приходившие или
по любопытству, или
по иному поводу, входя в келью со всеми или получая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность, все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во все время свидания, тем более что здесь денег не полагалось, а
была лишь любовь и милость с одной стороны, а с другой — покаяние и жажда разрешить какой-нибудь трудный вопрос души или трудный момент в жизни собственного
сердца.
— Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, — заговорил вдруг старец, и все разом к нему обратились, — ведь если бы теперь не
было Христовой церкви, то не
было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за него потом, то
есть кары настоящей, не механической, как они сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев
сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести.
Приезжал ко мне доктор Герценштубе,
по доброте своего
сердца, осматривал их обеих целый час: «Не понимаю, говорит, ничего», а, однако же, минеральная вода, которая в аптеке здешней
есть (прописал он ее), несомненную пользу ей принесет, да ванны ножные из лекарств тоже ей прописал.
Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может
быть, перестал и верить, а все-таки
по старой памяти чтишь его
сердцем.
Вспоминая тех, разве можно
быть счастливым в полноте, как прежде, с новыми, как бы новые ни
были ему милы?» Но можно, можно: старое горе великою тайной жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость; вместо юной кипучей крови наступает кроткая ясная старость: благословляю восход солнца ежедневный, и
сердце мое по-прежнему
поет ему, но уже более люблю закат его, длинные косые лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной жизни — а надо всем-то правда Божия, умиляющая, примиряющая, всепрощающая!
— Одно решите мне, одно! — сказал он мне (точно от меня теперь все и зависело), — жена, дети! Жена умрет, может
быть, с горя, а дети хоть и не лишатся дворянства и имения, — но дети варнака, и навек. А память-то, память какую в
сердцах их
по себе оставлю!
Народ верит по-нашему, а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже
будь он искренен
сердцем и умом гениален.
То-то и
есть, что вся любовь, таившаяся в молодом и чистом
сердце его ко «всем и вся», в то время и во весь предшествовавший тому год, как бы вся временами сосредоточивалась, и может
быть даже неправильно, лишь на одном существе преимущественно,
по крайней мере в сильнейших порывах
сердца его, — на возлюбленном старце его, теперь почившем.
Но не чудес опять-таки ему нужно
было, а лишь «высшей справедливости», которая
была,
по верованию его, нарушена и чем так жестоко и внезапно
было поранено
сердце его.
Он уже успел вполне войти в тон, хотя, впрочем,
был и в некотором беспокойстве: он чувствовал, что находится в большом возбуждении и что о гусе, например, рассказал слишком уж от всего
сердца, а между тем Алеша молчал все время рассказа и
был серьезен, и вот самолюбивому мальчику мало-помалу начало уже скрести
по сердцу: «Не оттого ли де он молчит, что меня презирает, думая, что я его похвалы ищу?
Тут, кроме главной причины, побудившей его к такому шагу, виновата
была и некоторая незаживавшая в
сердце его царапина от одного словечка Смердякова, что будто бы ему, Ивану, выгодно, чтоб обвинили брата, ибо сумма
по наследству от отца возвысится тогда для него с Алешей с сорока на шестьдесят тысяч.
Вот и служу скрепя
сердце, чтобы
были происшествия, и творю неразумное
по приказу.
И Алеша с увлечением, видимо сам только что теперь внезапно попав на идею, припомнил, как в последнем свидании с Митей, вечером, у дерева,
по дороге к монастырю, Митя, ударяя себя в грудь, «в верхнюю часть груди», несколько раз повторил ему, что у него
есть средство восстановить свою честь, что средство это здесь, вот тут, на его груди… «Я подумал тогда, что он, ударяя себя в грудь, говорил о своем
сердце, — продолжал Алеша, — о том, что в
сердце своем мог бы отыскать силы, чтобы выйти из одного какого-то ужасного позора, который предстоял ему и о котором он даже мне не смел признаться.
В эту речь он вложил все свое
сердце и все сколько
было у него ума и неожиданно доказал, что в нем таились и гражданское чувство, и «проклятые» вопросы,
по крайней мере поскольку наш бедный Ипполит Кириллович мог их вместить в себе.
Нет, если мы уж так расчетливы и жестокосерды, то не лучше ли бы
было, соскочив, просто огорошить поверженного слугу тем же самым пестом еще и еще раз
по голове, чтоб уж убить его окончательно и, искоренив свидетеля, снять с
сердца всякую заботу?
Неточные совпадения
Он
был любим…
по крайней мере // Так думал он, и
был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье
сердце опыт остудил // И забываться запретил!
По сердцу я нашла бы друга, //
Была бы верная супруга // И добродетельная мать.
Упала… // «Здесь он! здесь Евгений! // О Боже! что подумал он!» // В ней
сердце, полное мучений, // Хранит надежды темный сон; // Она дрожит и жаром пышет, // И ждет: нейдет ли? Но не слышит. // В саду служанки, на грядах, // Сбирали ягоду в кустах // И хором
по наказу
пели // (Наказ, основанный на том, // Чтоб барской ягоды тайком // Уста лукавые не
ели // И пеньем
были заняты: // Затея сельской остроты!).
Она любила Ричардсона // Не потому, чтобы прочла, // Не потому, чтоб Грандисона // Она Ловласу предпочла; // Но в старину княжна Алина, // Ее московская кузина, // Твердила часто ей об них. // В то время
был еще жених // Ее супруг, но
по неволе; // Она вздыхала о другом, // Который
сердцем и умом // Ей нравился гораздо боле: // Сей Грандисон
был славный франт, // Игрок и гвардии сержант.
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей
сердце громче говорит. // Она его не
будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым
по небу голубому, // О нем два
сердца, может
быть, // Еще грустят… На что грустить?..