— Ну… ну, вот я какая! Проболталась! — воскликнула Грушенька в смущении, вся вдруг зарумянившись. — Стой, Алеша, молчи, так и быть, коль уж проболталась, всю правду скажу: он у него два раза был, первый раз только что он тогда приехал — тогда же ведь он сейчас из Москвы и прискакал, я еще и слечь не успела, а другой раз приходил неделю назад. Мите-то он не велел об том тебе сказывать, отнюдь не велел, да и никому не велел сказывать, потаенно приходил.
Впереди него стоит роскошно одетая, красивая дама в шляпке с белым пером. Она заметно волнуется, напряженно ждет, и одна щека у нее от волнения лихорадочно зарумянилась.
Лизанька и отворяя не ждала совсем — глазам не верила, и встретила их запыхавшись, с забившимся внезапно сердечком, как у пойманной пташки, вся заалев, зарумянившись, словно вишенка, на которую она ужасно как походила.
По лестнице, действительно, поднимался доктор; ступеньки поскрипывали под его легкими шагами. Полное, добродушное лицо его с мороза зарумянилось, он смотрел по-праздничному, как практикант, заранее довольный тем, что он найдет у больного.
Глядишь, через несколько дней глаза заблестели, кожа на лице зарумянилась, руки стали мягкими, да и сама ты стала поглядывать на одноклассников уверенней.
Её голубые глаза сияли, а щёки зарумянились от ледяного бриза, поднимавшего снежный вихрь.
Глядишь, через несколько дней глаза заблестели, кожа на лице зарумянилась, руки стали мягкими, да и сама ты стала поглядывать на одноклассников уверенней.
Щёки девушки зарумянились от стыда в удивления перед собственной смелостью, и она рассмеялась своим обычным приятным смехом.