Неточные совпадения
— Так я и знала! Я в Швейцарии еще
это предчувствовала! — раздражительно вскричала она. — Теперь вы будете не по шести, а по десяти верст ходить! Вы
ужасно опустились,
ужасно, уж-жасно! Вы не то что постарели, вы одряхлели… вы поразили меня, когда я вас увидела давеча, несмотря на ваш красный галстук… quelle idée rouge! [что за дикая выдумка! (фр.)] Продолжайте о фон Лембке, если в самом деле есть что сказать, и кончите когда-нибудь, прошу вас; я устала.
Когда пошли у нас недавние слухи, что приедет Кармазинов, я, разумеется,
ужасно пожелал его увидать и, если возможно, с ним познакомиться. Я знал, что мог бы
это сделать чрез Степана Трофимовича; они когда-то были друзьями. И вот вдруг я встречаюсь с ним на перекрестке. Я тотчас узнал его; мне уже его показали дня три тому назад, когда он проезжал в коляске с губернаторшей.
Я в первый раз слышал
это признание и так энергически высказанное. Не скрою, что мне
ужасно хотелось засмеяться. Я был не прав.
— На
эти дела вы бы выбрали другого, а я вам вовсе не годен буду, — проговорил он наконец, как-то
ужасно странно понизив голос, почти шепотом.
Он трусил
ужасно,
это было видно, но страдало и его самолюбие, и можно было угадать, что из раздраженного самолюбия он может решиться, несмотря на трусость, даже на всякую наглость, при случае.
— Не примите превратно, сударыня, — сбился он
ужасно, — родной брат не станет марать… в таком положении —
это значит не в таком положении… в смысле, пятнающем репутацию… на последних порах…
Тем не менее в
эти десять секунд произошло
ужасно много.
— Н-нет, не Липутин, — пробормотал, нахмурясь, Петр Степанович, —
это я знаю, кто. Тут похоже на Шатова… Впрочем, вздор, оставим
это!
Это, впрочем,
ужасно важно… Кстати, я всё ждал, что ваша матушка так вдруг и брякнет мне главный вопрос… Ах да, все дни сначала она была страшно угрюма, а вдруг сегодня приезжаю — вся так и сияет.
Это что же?
Та начинает как бы сердиться; она замечает наконец «Augustin», она хочет сбросить ее, отогнать как навязчивую ничтожную муху, но «Mein lieber Augustin» уцепилась крепко; она весела и самоуверенна; она радостна и нахальна; и «Марсельеза» как-то вдруг
ужасно глупеет: она уже не скрывает, что раздражена и обижена;
это вопли негодования,
это слезы и клятвы с простертыми к провидению руками...
— Вы
ужасно любите восклицать, Степан Трофимович. Нынче
это совсем не в моде. Они говорят грубо, но просто. Дались вам наши двадцать лет! Двадцать лет обоюдного самолюбия, и больше ничего. Каждое письмо ваше ко мне писано не ко мне, а для потомства. Вы стилист, а не друг, а дружба —
это только прославленное слово, в сущности: взаимное излияние помой…
— Да, в ней есть несколько
этой фуги, — не без удовольствия пробормотал Андрей Антонович, в то же время
ужасно жалея, что
этот неуч осмеливается, кажется, выражаться об Юлии Михайловне немного уж вольно. Петру же Степановичу, вероятно, казалось, что
этого еще мало и что надо еще поддать пару, чтобы польстить и совсем уж покорить «Лембку».
Я вас посмешу: первое, что
ужасно действует, —
это мундир.
Он мало слушал, но все-таки ему
ужасно нужно было, чтоб я его успокоивал и без умолку говорил в
этом смысле.
— Ю-но-шеству! — как бы вздрогнул Лембке, хотя, бьюсь об заклад, еще мало понимал, о чем идет дело и даже, может быть, с кем говорит. — Я, милостивый государь мой,
этого не допущу-с, — рассердился он вдруг
ужасно. — Я юношества не допускаю.
Это всё прокламации.
Это наскок на общество, милостивый государь, морской наскок, флибустьерство… О чем изволите просить?
Затем в толпе молодых дам и полураспущенных молодых людей, составлявших обычную свиту Юлии Михайловны и между которыми
эта распущенность принималась за веселость, а грошовый цинизм за ум, я заметил два-три новых лица: какого-то заезжего, очень юлившего поляка, какого-то немца-доктора, здорового старика, громко и с наслаждением смеявшегося поминутно собственным своим вицам, и, наконец, какого-то очень молодого князька из Петербурга, автоматической фигуры, с осанкой государственного человека и в
ужасно длинных воротничках.
Доктор с треском захохотал. За ним многие, и уже на
этот раз в глаза доктору, который
этого не приметил и
ужасно был доволен, что все смеются.
Многие из среднего класса, как оказалось потом, заложили к
этому дню всё, даже семейное белье, даже простыни и чуть ли не тюфяки нашим жидам, которых, как нарочно, вот уже два года
ужасно много укрепилось в нашем городе и наезжает чем дальше, тем больше.
— Послушайте, я
ужасно рад, что вы
это так принимаете, потому что всё
это предрассудок ужаснейший, и если уж на то пошло, то не лучше ли я
этому старику сейчас велю обработать карету, всего десять минут, а мы воротимся и под крыльцом подождем, а?
— Ну довольно, а теперь, чтобы не забыть, —
ужасно хладнокровно перескочил Петр Степанович, —
этот листок вы должны будете собственноручно набрать и напечатать. Шатова типографию мы выроем, и ее завтра же примете вы. В возможно скором времени вы наберете и оттиснете сколько можно более экземпляров, и затем всю зиму разбрасывать. Средства будут указаны. Надо как можно более экземпляров, потому что у вас потребуют из других мест.
— Marie, она велела тебе погодить спать некоторое время, хотя
это, я вижу,
ужасно трудно… — робко начал Шатов. — Я тут у окна посижу и постерегу тебя, а?
С правой стороны
этого шкафа, в углу, образованном стеною и шкафом, стоял Кириллов, и стоял
ужасно странно, — неподвижно, вытянувшись, протянув руки по швам, приподняв голову и плотно прижавшись затылком к стене, в самом углу, казалось желая весь стушеваться и спрятаться.
Мужик остановил, и Степана Трофимовича общими усилиями втащили и усадили в телегу, рядом с бабой, на мешок. Вихрь мыслей не покидал его. Порой он сам ощущал про себя, что как-то
ужасно рассеян и думает совсем не о том, о чем надо, и дивился тому.
Это сознание в болезненной слабости ума мгновениями становилось ему очень тяжело и даже обидно.
Он хоть и торопился, но как-то туго шевелил языком. Хозяйка выслушала неприветливо, но промолчала в знак согласия, в котором, впрочем, предчувствовалось как бы нечто угрожающее. Он ничего
этого не приметил и торопливо (он
ужасно торопился) потребовал, чтоб она ушла и подала сейчас же как можно скорее обедать, «ни мало не медля».
Холерина перешла, таким образом, в другой припадок, истерического самоосуждения. Я уже упоминал об
этих припадках, говоря о письмах его к Варваре Петровне. Он вспомнил вдруг о Lise, о вчерашней встрече утром: «
Это было так
ужасно и — тут, наверно, было несчастье, а я не спросил, не узнал! Я думал только о себе! О, что с нею, не знаете ли вы, что с нею?» — умолял он Софью Матвеевну.
Мне
ужасно много приходит теперь мыслей: видите,
это точь-в-точь как наша Россия.