Неточные совпадения
— C’est un pense-creux d’ici. C’est le meilleur et le plus irascible homme du monde… [
Это местный фантазер.
Это лучший и самый раздражительный человек на
свете… (фр.)]
—
Это всё равно. Тот
свет; один тот
свет.
— А я, мать моя, светского мнения не так боюсь, как иные;
это вы, под видом гордости, пред мнением
света трепещете. А что тут свои люди, так для вас же лучше, чем если бы чужие слышали.
Но на первом плане все-таки стоял обморок Лизаветы Николаевны, и
этим интересовался «весь
свет», уже по тому одному, что дело прямо касалось Юлии Михайловны, как родственницы Лизаветы Николаевны и ее покровительницы.
— Vous ne comprenez pas. Passons. [Вы не понимаете. Оставим
это (фр.).] Но… обыкновенно на
свете кончается ничем, но здесь будет конец, непременно, непременно!
— Чтобы по приказанию, то
этого не было-с ничьего, а я единственно человеколюбие ваше знамши, всему
свету известное. Наши доходишки, сами знаете, либо сена клок, либо вилы в бок. Я вон в пятницу натрескался пирога, как Мартын мыла, да с тех пор день не ел, другой погодил, а на третий опять не ел. Воды в реке сколько хошь, в брюхе карасей развел… Так вот не будет ли вашей милости от щедрот; а у меня тут как раз неподалеку кума поджидает, только к ней без рублей не являйся.
— Николай Всеволодович, Николай Всеволодович,
этого быть не может, вы, может быть, еще рассудите, вы не захотите наложить руки… что подумают, что скажут в
свете?
— Очень я боюсь вашего
света. Женился же я тогда на вашей сестре, когда захотел, после пьяного обеда, из-за пари на вино, а теперь вслух опубликую об
этом… если
это меня теперь тешит?
— Вы начальник, вы сила; я у вас только сбоку буду, секретарем. Мы, знаете, сядем в ладью, веселки кленовые, паруса шелковые, на корме сидит красна девица,
свет Лизавета Николаевна… или как там у них, черт, поется в
этой песне…
—
Этого! — воскликнул тот, не взвидя
света.
Он объявляет в
этой пиесе, что писать более не будет, не станет ни за что на
свете, если бы даже ангел с неба или, лучше сказать, всё высшее общество его упрашивало изменить решение.
Эта большая Белая зала, хотя и ветхой уже постройки, была в самом деле великолепна: огромных размеров, в два
света, с расписанным по-старинному и отделанным под золото потолком, с хорами, с зеркальными простенками, с красною по белому драпировкою, с мраморными статуями (какими ни на есть, но всё же статуями), с старинною, тяжелою, наполеоновского времени мебелью, белою с золотом и обитою красным бархатом.
— Вот забота! И главное, что вы
это сами знаете как по пальцам и понимаете лучше всех на
свете и сами рассчитывали. Я барышня, мое сердце в опере воспитывалось, вот с чего и началось, вся разгадка.
— Я с вечера выдаю деньги, с тем чтоб он и сестрица завтра чем
свет отправлялись; поручаю
это дельце подлецу Липутину, чтобы сам посадил и отправил.
Петр Степанович несомненно был виноват пред ними: всё бы могло обойтись гораздо согласнее и легче,если б он позаботился хоть на капельку скрасить действительность. Вместо того чтобы представить факт в приличном
свете, чем-нибудь римско-гражданским или вроде того, он только выставил грубый страх и угрозу собственной шкуре, что было уже просто невежливо. Конечно, во всем борьба за существование, и другого принципа нет,
это всем известно, но ведь все-таки…
— Ну вот
это идея; конечно, все подлецы, и так как на
свете порядочному человеку мерзко, то…
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и
свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый
этот генерал?»
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и
света, // Красавиц модных модный враг, // Где
этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым
светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б,
это было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех
этих слов на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
Старушка очень полюбила // Совет разумный и благой; // Сочлась — и тут же положила // В Москву отправиться зимой. // И Таня слышит новость
эту. // На суд взыскательному
свету // Представить ясные черты // Провинциальной простоты, // И запоздалые наряды, // И запоздалый склад речей; // Московских франтов и Цирцей // Привлечь насмешливые взгляды!.. // О страх! нет, лучше и верней // В глуши лесов остаться ей.
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный
свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. // Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду
эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.