Неточные совпадения
Но вот что случалось почти всегда
после этих рыданий: назавтра он
уже готов был распять самого себя за неблагодарность; поспешно призывал меня к себе или прибегал ко мне сам, единственно чтобы возвестить мне, что Варвара Петровна «ангел чести и деликатности, а он совершенно противоположное».
После производства молодой человек вдруг вышел в отставку, в Скворешники опять не приехал, а к матери совсем
уже перестал писать.
Теперь, когда Лизавете Николаевне было
уже около двадцати двух лет, за нею смело можно было считать до двухсот тысяч рублей одних ее собственных денег, не говоря
уже о состоянии, которое должно было ей достаться со временем
после матери, не имевшей детей во втором супружестве.
После чего он вытащил портрет своей
уже двадцать лет тому назад скончавшейся немочки и жалобно начал взывать: «Простишь ли ты меня?» Вообще он был как-то сбит с толку.
Он вдруг встал, повернулся к своему липовому письменному столу и начал на нем что-то шарить. У нас ходил неясный, но достоверный слух, что жена его некоторое время находилась в связи с Николаем Ставрогиным в Париже и именно года два тому назад, значит, когда Шатов был в Америке, — правда,
уже давно
после того, как оставила его в Женеве. «Если так, то зачем же его дернуло теперь с именем вызваться и размазывать?» — подумалось мне.
А теперь, описав наше загадочное положение в продолжение этих восьми дней, когда мы еще ничего не знали, приступлю к описанию последующих событий моей хроники и
уже, так сказать, с знанием дела, в том виде, как всё это открылось и объяснилось теперь. Начну именно с восьмого дня
после того воскресенья, то есть с понедельника вечером, потому что, в сущности, с этого вечера и началась «новая история».
— Нет
уж,
после бы. Как, однако, здоровье Юлии Михайловны?
Он тотчас же узнал от Алексея Егоровича, что Варвара Петровна, весьма довольная выездом Николая Всеволодовича — первым выездом
после восьми дней болезни — верхом на прогулку, велела заложить карету и отправилась одна, «по примеру прежних дней, подышать чистым воздухом, ибо восемь дней, как
уже забыли, что означает дышать чистым воздухом».
Кто-то упомянул о Варваре Петровне, начавшей
уже второй день выезжать «
после болезни», и не собственно о ней, а о превосходном подборе ее каретной серой четверни, собственного ставрогинского завода.
Но все-таки ее беспокоило, что он как-то
уж очень мало восприимчив и,
после долгого, вечного искания карьеры, решительно начинал ощущать потребность покоя.
Но Варвара Петровна тотчас же смекнула в своем быстром уме, что
после праздника никто не помешает ей дать свой особый праздник,
уже в Скворешниках, и снова созвать весь город.
— Вы ужасно расчетливы; вы всё хотите так сделать, чтоб я еще оставалась в долгу. Когда вы воротились из-за границы, вы смотрели предо мною свысока и не давали мне выговорить слова, а когда я сама поехала и заговорила с вами потом о впечатлении
после Мадонны, вы не дослушали и высокомерно стали улыбаться в свой галстук, точно я
уж не могла иметь таких же точно чувств, как и вы.
«Успеешь, крыса, выселиться из корабля! — думал Петр Степанович, выходя на улицу. — Ну, коли
уж этот “почти государственный ум” так уверенно осведомляется о дне и часе и так почтительно благодарит за полученное сведение, то
уж нам-то в себе нельзя
после того сомневаться. (Он усмехнулся.) Гм. А он в самом деле у них не глуп и… всего только переселяющаяся крыса; такая не донесет!»
Тем более что и свадьба наша
после теперешнего моего шага
уже никак невозможна.
Что же до людей поэтических, то предводительша, например, объявила Кармазинову, что она
после чтения велит тотчас же вделать в стену своей белой залы мраморную доску с золотою надписью, что такого-то числа и года, здесь, на сем месте, великий русский и европейский писатель, кладя перо, прочел «Merci» и таким образом в первый раз простился с русскою публикой в лице представителей нашего города, и что эту надпись все
уже прочтут на бале, то есть всего только пять часов спустя
после того, как будет прочитано «Merci».
Ему сейчас
после Кармазинова следовало выходить, и разговаривать со мною он
уже был не в состоянии.
Вероятно, давеча, когда
после моего бегства порешено было с Петром Степановичем быть балу и быть на бале, — вероятно, она опять ходила в кабинет
уже окончательно «потрясенного» на «чтении» Андрея Антоновича, опять употребила все свои обольщения и привлекла его с собой.
Из бесспорных сановников нашего города очутился тут на бале лишь один — тот самый важный отставной генерал, которого я
уже раз описывал и который у предводительши
после дуэли Ставрогина с Гагановым «отворил дверь общественному нетерпению».
Я именно слышал, как она сказала: «простите». Сцена была очень быстра. Но я решительно помню, что часть публики
уже в это самое время устремилась вон из зала, как бы в испуге, именно
после этих слов Юлии Михайловны. Я даже запоминаю один истерический женский крик сквозь слезы...
Когда я, всего час спустя
после бегства с бала, пробрался в Заречье, огонь был
уже в полной силе.
— Ну так знайте, что Шатов считает этот донос своим гражданским подвигом, самым высшим своим убеждением, а доказательство, — что сам же он отчасти рискует пред правительством, хотя, конечно, ему много простят за донос. Этакой
уже ни за что не откажется. Никакое счастье не победит; через день опомнится, укоряя себя, пойдет и исполнит. К тому же я не вижу никакого счастья в том, что жена,
после трех лет, пришла к нему родить ставрогинского ребенка.
После внезапного и неожиданного свидания с Лизой, которое я
уже описал, пустился он еще в большем самозабвении далее.
Неточные совпадения
А тот… но
после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, //
Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка,
уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но
после разорвет цепь и овладеет всем миром.
Мертвые души, губернаторская дочка и Чичиков сбились и смешались в головах их необыкновенно странно; и потом
уже,
после первого одурения, они как будто бы стали различать их порознь и отделять одно от другого, стали требовать отчета и сердиться, видя, что дело никак не хочет объясниться.
— Слышишь, Фетинья! — сказала хозяйка, обратясь к женщине, выходившей на крыльцо со свечою, которая успела
уже притащить перину и, взбивши ее с обоих боков руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате. — Ты возьми ихний-то кафтан вместе с исподним и прежде просуши их перед огнем, как делывали покойнику барину, а
после перетри и выколоти хорошенько.
— Такой приказ, так
уж, видно, следует, — сказал швейцар и прибавил к тому слово: «да».
После чего стал перед ним совершенно непринужденно, не сохраняя того ласкового вида, с каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя на него: «Эге!
уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»