Неточные совпадения
Крикнул он негромко и даже изящно; даже, может быть, восторг был преднамеренный, а жест нарочно заучен пред зеркалом, за полчаса пред чаем; но, должно быть, у него что-нибудь тут не
вышло,
так что барон позволил себе чуть-чуть улыбнуться, хотя тотчас же необыкновенно вежливо ввернул фразу о всеобщем и надлежащем умилении всех русских сердец ввиду великого события.
— Уж не знаю, каким это манером узнали-с, а когда я
вышла и уж весь проулок прошла, слышу, они меня догоняют без картуза-с: «Ты, говорят, Агафьюшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: “Скажи, дескать, своему барину, что он умней во всем городе”,
так ты им тотчас на то не забудь: “Сами оченно хорошо про то знаем-с и вам того же самого желаем-с…”»
Выходило таким образом, что Липутин раньше всех догадался.
— За умнейшего и за рассудительнейшего, а только вид
такой подал, будто верю про то, что вы не в рассудке… Да и сами вы о моих мыслях немедленно тогда догадались и мне, чрез Агафью, патент на остроумие
выслали.
Но на этот раз, к удивлению моему, я застал его в чрезвычайной перемене. Он, правда, с какой-то жадностию набросился на меня, только что я вошел, и стал меня слушать, но с
таким растерянным видом, что сначала, видимо, не понимал моих слов. Но только что я произнес имя Кармазинова, он совершенно вдруг
вышел из себя.
— Это всё оттого они
так угрюмы сегодня, — ввернул вдруг Липутин, совсем уже
выходя из комнаты и,
так сказать, налету, — оттого, что с капитаном Лебядкиным шум у них давеча
вышел из-за сестрицы. Капитан Лебядкин ежедневно свою прекрасную сестрицу, помешанную, нагайкой стегает, настоящей казацкой-с, по утрам и по вечерам.
Так Алексей Нилыч в том же доме флигель даже заняли, чтобы не участвовать. Ну-с, до свиданья.
Была будто бы кем-то обольщена в своей чести, и за это вот господин Лебядкин, уже многие годы, будто бы с обольстителя ежегодную дань берет, в вознаграждение благородной обиды,
так по крайней мере из его болтовни
выходит — а по-моему, пьяные только слова-с.
— Ах, как жаль! — воскликнул Липутин с ясною улыбкой. — А то бы я вас, Степан Трофимович, еще одним анекдотцем насмешил-с. Даже и шел с тем намерением, чтобы сообщить, хотя вы, впрочем, наверно уж и сами слышали. Ну, да уж в другой раз, Алексей Нилыч
так торопятся… До свиданья-с. С Варварой Петровной анекдотик-то
вышел, насмешила она меня третьего дня, нарочно за мной посылала, просто умора. До свиданья-с.
— Только сделайте одолжение, присядьте уж и сами, а то что же я буду сидеть, а вы в
таком волнении будете передо мною… бегать. Нескладно выйдет-с.
— Тут случай вышел-с, сообразите-ка:
выходит, что его превосходительство будто бы
выслали еще из Швейцарии с одною наиблагороднейшею девицей и,
так сказать, скромною сиротой, которую я имею честь знать, триста рублей для передачи капитану Лебядкину.
— Да и я хочу верить, что вздор, и с прискорбием слушаю, потому что, как хотите, наиблагороднейшая девушка замешана, во-первых, в семистах рублях, а во-вторых, в очевидных интимностях с Николаем Всеволодовичем. Да ведь его превосходительству что стоит девушку благороднейшую осрамить или чужую жену обесславить, подобно тому как тогда со мной казус вышел-с? Подвернется им полный великодушия человек, они и заставят его прикрыть своим честным именем чужие грехи.
Так точно и я ведь вынес-с; я про себя говорю-с…
Я
вышел, подавленный моим обещанием, и не понимал, что
такое произошло.
«Вы, говорит, нарочно выбрали самое последнее существо, калеку, покрытую вечным позором и побоями, — и вдобавок зная, что это существо умирает к вам от комической любви своей, — и вдруг вы нарочно принимаетесь ее морочить, единственно для того, чтобы посмотреть, что из этого
выйдет!» Чем, наконец,
так особенно виноват человек в фантазиях сумасшедшей женщины, с которой, заметьте, он вряд ли две фразы во всё время выговорил!
Если хотите, тут именно через этот контраст и
вышла беда; если бы несчастная была в другой обстановке, то, может быть, и не дошла бы до
такой умоисступленной мечты.
—
Так и есть! — воскликнул он добродушно и шутливо. — Вижу, что вам уже всё известно. А я, как
вышел отсюда, и задумался в карете: «По крайней мере надо было хоть анекдот рассказать, а то кто же
так уходит?» Но как вспомнил, что у вас остается Петр Степанович, то и забота соскочила.
— Надеюсь, что я не нескромничаю; сам же пишет, что весь город знает и все поздравляют,
так что он, чтоб избежать,
выходит лишь по ночам.
Он с достоинством поклонился Варваре Петровне и не вымолвил слова (правда, ему ничего и не оставалось более). Он
так и хотел было совсем уже
выйти, но не утерпел и подошел к Дарье Павловне. Та, кажется, это предчувствовала, потому что тотчас же сама, вся в испуге, начала говорить, как бы спеша предупредить его...
Но удивительно нам было то: через кого это всё могло
так скоро и точно
выйти наружу?
Один седой бурбон капитан сидел, сидел, всё молчал, ни слова не говорил, вдруг становится среди комнаты и, знаете, громко
так, как бы сам с собой: «Если бога нет, то какой же я после того капитан?» Взял фуражку, развел руки и
вышел.
— Они не то чтобы пообещали-с, а говорили на словах-с, что могу, пожалуй, вашей милости пригодиться, если полоса
такая, примерно,
выйдет, но в чем, собственно, того не объяснили, чтобы в точности, потому Петр Степанович меня, примером, в терпении казацком испытывают и доверенности ко мне никакой не питают.
— А уж это, признаться, стороной
вышло, больше по глупости капитана Лебядкина, потому они никак чтоб удержать в себе не умеют…
Так три-то целковых с вашей милости, примером, за три дня и три ночи, за скуку придутся. А что одежи промокло,
так мы уж, из обиды одной, молчим.
Но он уже лепетал машинально; он слишком был подавлен известиями и сбился с последнего толку. И, однако же, почти тотчас же, как
вышел на крыльцо и распустил над собой зонтик, стала наклевываться в легкомысленной и плутоватой голове его опять всегдашняя успокоительная мысль, что с ним хитрят и ему лгут, а коли
так, то не ему бояться, а его боятся.
Николай Всеволодович опять молча и не оборачиваясь пошел своею дорогой; но упрямый негодяй все-таки не отстал от него, правда теперь уже не растабарывая и даже почтительно наблюдая дистанцию на целый шаг позади. Оба прошли
таким образом мост и
вышли на берег, на этот раз повернув налево, тоже в длинный и глухой переулок, но которым короче было пройти в центр города, чем давешним путем по Богоявленской улице.
— Все. То есть, конечно, где же их прочитать? Фу, сколько ты исписал бумаги, я думаю, там более двух тысяч писем… А знаешь, старик, я думаю, у вас было одно мгновение, когда она готова была бы за тебя
выйти? Глупейшим ты образом упустил! Я, конечно, говорю с твоей точки зрения, но все-таки ж лучше, чем теперь, когда чуть не сосватали на «чужих грехах», как шута для потехи, за деньги.
Я не виноват, что у вас в Берлине
вышло так глупо.
Выйдет такой стих, что вдруг учреждения окажутся необходимыми, и они тотчас же у меня явятся налицо.
Так как все уже нагляделись, то тотчас же без спору и
вышли, хотя Лямшин и пристал было с чем-то к полицеймейстеру.
Напротив,
выйдите на эстраду с почтенною улыбкой, как представитель прошедшего века, и расскажите три анекдота, со всем вашим остроумием,
так, как вы только умеете иногда рассказать.
«Успеешь, крыса, выселиться из корабля! — думал Петр Степанович,
выходя на улицу. — Ну, коли уж этот “почти государственный ум”
так уверенно осведомляется о дне и часе и
так почтительно благодарит за полученное сведение, то уж нам-то в себе нельзя после того сомневаться. (Он усмехнулся.) Гм. А он в самом деле у них не глуп и… всего только переселяющаяся крыса;
такая не донесет!»
Но
вышло так, что вам придется идти.
«Ну, хорош же ты теперь! — весело обдумывал Петр Степанович,
выходя на улицу, — хорош будешь и вечером, а мне именно
такого тебя теперь надо, и лучше желать нельзя, лучше желать нельзя! Сам русский бог помогает!»
— И вас. Знаете ли, я думал отдать мир папе. Пусть он
выйдет пеш и бос и покажется черни: «Вот, дескать, до чего меня довели!» — и всё повалит за ним, даже войско. Папа вверху, мы кругом, а под нами шигалевщина. Надо только, чтобы с папой Internationale согласилась;
так и будет. А старикашка согласится мигом. Да другого ему и выхода нет, вот помяните мое слово, ха-ха-ха, глупо? Говорите, глупо или нет?
И потому я совершенно убежден, что хотя Петр Степанович, Липутин, может, и еще кто-нибудь, даже, пожалуй, и Федька, и шмыгали предварительно между фабричными (
так как на это обстоятельство действительно существуют довольно твердые указания) и говорили с ними, но наверно не более как с двумя, с тремя, ну с пятью, лишь для пробы, и что из этого разговора ничего не
вышло.
Просто-запросто Илья Ильич крикнул, разгорячившись, что ни один у него сух из воды не
выйдет; вероятно, из этого и сделали бочки, которые и перешли
таким образом в корреспонденции столичных газет.
Не доезжая городского валу, «они мне велели снова остановить,
вышли из экипажа и прошли через дорогу в поле; думал, что по какой ни есть слабости, а они стали и начали цветочки рассматривать и
так время стояли, чудно, право, совсем уже я усумнился».
–…Должна представляться однообразною, — нарочно повторил Степан Трофимович, как можно длиннее и бесцеремоннее растягивая каждое слово. — Такова была и моя жизнь за всю эту четверть столетия, et comme on trouve partout plus de moines que de raison, [и
так как монахов везде встречаешь чаще, чем здравый смысл (фр.).] и
так как я с этим совершенно согласен, то и
вышло, что я во всю эту четверть столетия…
Обо всем этом стало слишком хорошо известно там, откуда
выходили анекдоты; вот почему, мне кажется, и наросла
такая ненависть в семействах к Юлии Михайловне в самое последнее время.
Оглянувшись в последний раз за кулисами, я заметил, что тут шныряет-таки довольно постороннего народа и даже женщин,
выходят и уходят.
Зато в задних рядах ни единой выходки, до самого того мгновения, когда господин Кармазинов заговорил, да и тут почти ничего не
вышло особенно дурного, а
так, как будто недоразумение.
Представьте себе почти два печатных листа самой жеманной и бесполезной болтовни; этот господин вдобавок читал еще как-то свысока, пригорюнясь, точно из милости,
так что
выходило даже с обидой для нашей публики.
Я отступил. Я убежден был как дважды два, что без катастрофы он оттуда не
выйдет. Между тем как я стоял в полном унынии, предо мною мелькнула опять фигура приезжего профессора, которому очередь была
выходить после Степана Трофимовича и который давеча всё поднимал вверх и опускал со всего размаху кулак. Он всё еще
так же расхаживал взад и вперед, углубившись в себя и бормоча что-то себе под нос с ехидною, но торжествующею улыбкой. Я как-то почти без намерения (дернуло же меня и тут) подошел и к нему.
И почему наверно знаете, что поехала в Скворешники?» — он ответил, что случился тут потому, что проходил мимо, а увидав Лизу, даже подбежал к карете (и все-таки не разглядел, кто в карете, при его-то любопытстве!), а что Маврикий Николаевич не только не пустился в погоню, но даже не попробовал остановить Лизу, даже своею рукой придержал кричавшую во весь голос предводительшу: «Она к Ставрогину, она к Ставрогину!» Тут я вдруг
вышел из терпения и в бешенстве закричал Петру Степановичу...
Мне тотчас рассказали, что капитана нашли с перерезанным горлом, на лавке, одетого, и что зарезали его, вероятно, мертвецки пьяного,
так что он и не услышал, а крови из него
вышло «как из быка»; что сестра его Марья Тимофеевна вся «истыкана» ножом, а лежала на полу в дверях,
так что, верно, билась и боролась с убийцей уже наяву.
— Во-от! Да с чего она к нему
выйдет? И… в
такой дождь… вот дурак-то!
Кроме того, что ей теперь вся выгода за вас
выйти, потому что ведь все-таки она себя оскандалила, кроме того, я ей про «ладью» наговорил: я именно увидел, что «ладьей»-то на нее и подействуешь, стало быть, вот какого она калибра девица.
— Ну, это-то всё равно. Я, пожалуй, в то время
выйду и постою на крыльце. Если вы умираете и
так неравнодушны, то… всё это очень опасно. Я
выйду на крыльцо, и предположите, что я ничего не понимаю и что я безмерно ниже вас человек.
Ты знаешь ли по книгам, что некогда в древние времена некоторый купец, точь-в-точь с
таким же слезным воздыханием и молитвой, у пресвятой богородицы с сияния перл похитил и потом всенародно с коленопреклонением всю сумму к самому подножию возвратил, и матерь заступница пред всеми людьми его пеленой осенила,
так что по этому предмету даже в ту пору чудо
вышло и в государственные книги всё точь-в-точь через начальство велено записать.
Но вот это единственное существо, две недели его любившее (он всегда, всегда тому верил!), — существо, которое он всегда считал неизмеримо выше себя, несмотря на совершенно трезвое понимание ее заблуждений; существо, которому он совершенно всё, всёмог простить (о том и вопроса быть не могло, а было даже нечто обратное,
так что
выходило по его, что он сам пред нею во всем виноват), эта женщина, эта Марья Шатова вдруг опять в его доме, опять пред ним… этого почти невозможно было понять!