Неточные совпадения
А между
тем это был ведь человек умнейший и даровитейший, человек, так сказать, даже науки, хотя, впрочем, в науке… ну, одним
словом, в науке он сделал не так много и, кажется, совсем ничего.
Но сцена вдруг переменяется, и наступает какой-то «Праздник жизни», на котором поют даже насекомые, является черепаха с какими-то латинскими сакраментальными
словами, и даже, если припомню, пропел о чем-то один минерал,
то есть предмет уже вовсе неодушевленный.
Он не только ко мне прибегал, но неоднократно описывал всё это ей самой в красноречивейших письмах и признавался ей, за своею полною подписью, что не далее как, например, вчера он рассказывал постороннему лицу, что она держит его из тщеславия, завидует его учености и талантам; ненавидит его и боится только выказать свою ненависть явно, в страхе, чтоб он не ушел от нее и
тем не повредил ее литературной репутации; что вследствие этого он себя презирает и решился погибнуть насильственною смертью, а от нее ждет последнего
слова, которое всё решит, и пр., и пр., всё в этом роде.
Тот ему первым
словом: «Вы, стало быть, генерал, если так говорите»,
то есть в
том смысле, что уже хуже генерала он и брани не мог найти.
Кажется, и Степан Трофимович разделял эти мысли, и до
того даже, что почти накануне великого дня стал вдруг проситься у Варвары Петровны за границу; одним
словом, стал беспокоиться.
— Вам, excellente amie, [добрейший друг (фр.).] без всякого сомнения известно, — говорил он, кокетничая и щегольски растягивая
слова, — что такое значит русский администратор, говоря вообще, и что значит русский администратор внове,
то есть нововыпеченный, новопоставленный… Ces interminables mots russes!.. [Эти нескончаемые русские
слова!.. (фр.)] Но вряд ли могли вы узнать практически, что такое значит административный восторг и какая именно это штука?
Я промолчал, но
слова эти на многое намекали. После
того целых пять дней мы ни
слова не упоминали о Липутине; мне ясно было, что Степан Трофимович очень жалел о
том, что обнаружил предо мною такие подозрения и проговорился.
О, тут совсем не
то, что с Пушкиными, Гоголями, Мольерами, Вольтерами, со всеми этими деятелями, приходившими сказать свое новое
слово!
Степану Верховенскому не в первый раз отражать деспотизм великодушием, хотя бы и деспотизм сумасшедшей женщины,
то есть самый обидный и жестокий деспотизм, какой только может осуществиться на свете, несмотря на
то что вы сейчас, кажется, позволили себе усмехнуться
словам моим, милостивый государь мой!
— Может быть, вам скучно со мной, Г—в (это моя фамилия), и вы бы желали… не приходить ко мне вовсе? — проговорил он
тем тоном бледного спокойствия, который обыкновенно предшествует какому-нибудь необычайному взрыву. Я вскочил в испуге; в
то же мгновение вошла Настасья и молча протянула Степану Трофимовичу бумажку, на которой написано было что-то карандашом. Он взглянул и перебросил мне. На бумажке рукой Варвары Петровны написаны были всего только два
слова: «Сидите дома».
То есть я, собственно, хочу сказать, что, оставляя его тогда в Петербурге, я… одним
словом, я считал его за ничто, quelque chose dans ce genre. [что-то в этом роде (фр.).]
— Понимаю, что если вы, по вашим
словам, так долго прожили за границей, чуждаясь для своих целей людей, и — забыли Россию,
то, конечно, вы на нас, коренных русаков, поневоле должны смотреть с удивлением, а мы равномерно на вас.
А вы вот не поверите, Степан Трофимович, чего уж, кажется-с, капитан Лебядкин, ведь уж, кажется, глуп как…
то есть стыдно только сказать как глуп; есть такое одно русское сравнение, означающее степень; а ведь и он себя от Николая Всеволодовича обиженным почитает, хотя и преклоняется пред его остроумием: «Поражен, говорит, этим человеком: премудрый змий» (собственные
слова).
— Ах, простите, пожалуйста, я совсем не
то слово сказала; вовсе не смешное, а так… (Она покраснела и сконфузилась.) Впрочем, что же стыдиться
того, что вы прекрасный человек? Ну, пора нам, Маврикий Николаевич! Степан Трофимович, через полчаса чтобы вы у нас были. Боже, сколько мы будем говорить! Теперь уж я ваш конфидент, и обо всем, обо всем,понимаете?
Конечно, всё может войти: курьезы, пожары, пожертвования, всякие добрые и дурные дела, всякие
слова и речи, пожалуй, даже известия о разливах рек, пожалуй, даже и некоторые указы правительства, но изо всего выбирать только
то, что рисует эпоху; всё войдет с известным взглядом, с указанием, с намерением, с мыслию, освещающею всё целое, всю совокупность.
— Вероятно, не
то слово? — быстро осведомилась Лиза.
Одним
словом, всему городу вдруг ясно открылось, что это не Юлия Михайловна пренебрегала до сих пор Варварой Петровной и не сделала ей визита, а сама Варвара Петровна, напротив, «держала в границах Юлию Михайловну, тогда как
та пешком бы, может, побежала к ней с визитом, если бы только была уверена, что Варвара Петровна ее не прогонит». Авторитет Варвары Петровны поднялся до чрезвычайности.
— Если… если я… — залепетал он в жару, краснея, обрываясь и заикаясь, — если я тоже слышал самую отвратительную повесть или, лучше сказать, клевету,
то… в совершенном негодовании… enfin, c’est un homme perdu et quelque chose comme un forçat évadé… [
словом, это погибший человек и что-то вроде беглого каторжника… (фр.)]
К
тому же я непременно решилась впуститьсейчас этого подозрительного человека, про которого Маврикий Николаевич выразился не совсем идущим
словом: что его невозможно принять.
Тут у меня еще не докончено, но всё равно,
словами! — трещал капитан. — Никифор берет стакан и, несмотря на крик, выплескивает в лохань всю комедию, и мух и таракана, что давно надо было сделать. Но заметьте, заметьте, сударыня, таракан не ропщет! Вот ответ на ваш вопрос: «Почему?» — вскричал он торжествуя: — «Та-ра-кан не ропщет!» Что же касается до Никифора,
то он изображает природу, — прибавил он скороговоркой и самодовольно заходил по комнате.
Говорит он скоро, торопливо, но в
то же время самоуверенно, и не лезет за
словом в карман.
К
тому же весь анекдот делает только честь Николаю Всеволодовичу, если уж непременно надо употребить это неопределенное
слово «честь»…
Между
тем в эти два-три месяца он, кроме «здравствуйте» да «прощайте», в сущности, не проговорил с ней ни
слова.
— Нет, это было нечто высшее чудачества и, уверяю вас, нечто даже святое! Человек гордый и рано оскорбленный, дошедший до
той «насмешливости», о которой вы так метко упомянули, — одним
словом, принц Гарри, как великолепно сравнил тогда Степан Трофимович и что было бы совершенно верно, если б он не походил еще более на Гамлета, по крайней мере по моему взгляду.
— Это, положим, не совсем так, но скажите, неужели Nicolas, чтобы погасить эту мечту в этом несчастном организме (для чего Варвара Петровна тут употребила
слово «организм», я не мог понять), неужели он должен был сам над нею смеяться и с нею обращаться, как другие чиновники? Неужели вы отвергаете
то высокое сострадание,
ту благородную дрожь всего организма, с которою Nicolas вдруг строго отвечает Кириллову: «Я не смеюсь над нею». Высокий, святой ответ!
Он с достоинством поклонился Варваре Петровне и не вымолвил
слова (правда, ему ничего и не оставалось более). Он так и хотел было совсем уже выйти, но не утерпел и подошел к Дарье Павловне.
Та, кажется, это предчувствовала, потому что тотчас же сама, вся в испуге, начала говорить, как бы спеша предупредить его...
Повторю, эти слухи только мелькнули и исчезли бесследно, до времени, при первом появлении Николая Всеволодовича; но замечу, что причиной многих слухов было отчасти несколько кратких, но злобных
слов, неясно и отрывисто произнесенных в клубе недавно возвратившимся из Петербурга отставным капитаном гвардии Артемием Павловичем Гагановым, весьма крупным помещиком нашей губернии и уезда, столичным светским человеком и сыном покойного Павла Павловича Гаганова,
того самого почтенного старшины, с которым Николай Всеволодович имел, четыре с лишком года
тому назад,
то необычайное по своей грубости и внезапности столкновение, о котором я уже упоминал прежде, в начале моего рассказа.
— Я не про
то; не про
то, не ошибитесь, не про
то! — замахал руками Петр Степанович, сыпля
словами как горохом и тотчас же обрадовавшись раздражительности хозяина.
— И вы это знаете сами. Я хитрил много раз… вы улыбнулись, очень рад улыбке, как предлогу для разъяснения; я ведь нарочно вызвал улыбку хвастливым
словом «хитрил», для
того чтобы вы тотчас же и рассердились: как это я смел подумать, что могу хитрить, а мне чтобы сейчас же объясниться. Видите, видите, как я стал теперь откровенен! Ну-с, угодно вам выслушать?
Кстати, вот и пример: я всегда говорю много,
то есть много
слов, и тороплюсь, и у меня всегда не выходит.
— А? Что? Вы, кажется, сказали «всё равно»? — затрещал Петр Степанович (Николай Всеволодович вовсе ничего не говорил). — Конечно, конечно; уверяю вас, что я вовсе не для
того, чтобы вас товариществом компрометировать. А знаете, вы ужасно сегодня вскидчивы; я к вам прибежал с открытою и веселою душой, а вы каждое мое словцо в лыко ставите; уверяю же вас, что сегодня ни о чем щекотливом не заговорю,
слово даю, и на все ваши условия заранее согласен!
— Да еще же бы нет! Единственно, что в России есть натурального и достигнутого… не буду, не буду, — вскинулся он вдруг, — я не про
то, о деликатном ни
слова. Однако прощайте, вы какой-то зеленый.
Один седой бурбон капитан сидел, сидел, всё молчал, ни
слова не говорил, вдруг становится среди комнаты и, знаете, громко так, как бы сам с собой: «Если бога нет,
то какой же я после
того капитан?» Взял фуражку, развел руки и вышел.
—
То есть в каком же смысле? Тут нет никаких затруднений; свидетели брака здесь. Всё это произошло тогда в Петербурге совершенно законным и спокойным образом, а если не обнаруживалось до сих пор,
то потому только, что двое единственных свидетелей брака, Кириллов и Петр Верховенский, и, наконец, сам Лебядкин (которого я имею удовольствие считать теперь моим родственником) дали тогда
слово молчать.
— Это ваша фраза целиком, а не моя. Ваша собственная, а не одно только заключение нашего разговора. «Нашего» разговора совсем и не было: был учитель, вещавший огромные
слова, и был ученик, воскресший из мертвых. Я
тот ученик, а вы учитель.
— Но если припомнить, вы именно после
слов моих как раз и вошли в
то общество и только потом уехали в Америку.
— Э, всё равно, бросьте, к черту! — махнул рукой Шатов. — Если вы отступились теперь от тогдашних
слов про народ,
то как могли вы их тогда выговорить?.. Вот что давит меня теперь.
Какое мне дело до
того, что вы не понимаете меня совершенно, совершенно, ни
слова, ни звука!..
— Они не
то чтобы пообещали-с, а говорили на словах-с, что могу, пожалуй, вашей милости пригодиться, если полоса такая, примерно, выйдет, но в чем, собственно,
того не объяснили, чтобы в точности, потому Петр Степанович меня, примером, в терпении казацком испытывают и доверенности ко мне никакой не питают.
— Если бы только не ваше
слово о несомненном прибытии,
то перестал бы верить.
Хочу завещать мой скелет в академию, но с
тем, с
тем, однако, чтобы на лбу его был наклеен на веки веков ярлык со
словами: «Раскаявшийся вольнодумец».
—
То же самое и Петр Степаныч, как есть в одно
слово с вами, советуют-с, потому что они чрезвычайно скупой и жестокосердый насчет вспомоществования человек-с.
При этом он особенно растягивал и сладко выговаривал
слова, вероятно заимствовав эту привычку у путешествующих за границей русских или у
тех прежде богатых русских помещиков, которые наиболее разорились после крестьянской реформы.
Степан Трофимович даже заметил однажды, что чем более помещик разорился,
тем слаще он подсюсюкивает и растягивает
слова.
Разумеется, никто более ее не был пленен и очарован вышеприведенными знаменательными
словами Юлии Михайловны на вечере у предводительши: они много сняли тоски с ее сердца и разом разрешили многое из
того, что так мучило ее с
того несчастного воскресенья.
Одним
словом, у меня будет сначала литературное утро, потом легкий завтрак, потом перерыв и в
тот же день вечером бал.
И, уж разумеется, союз не предумышленный и не выдуманный, а существующий в целом племени сам по себе, без
слов и без договору, как нечто нравственно обязательное, и состоящий во взаимной поддержке всех членов этого племени одного другим всегда, везде и при каких бы
то ни было обстоятельствах.
— В… тебя, в… тебя!.. — произнес вдруг, обращаясь к ней, Семен Яковлевич крайне нецензурное словцо.
Слова сказаны были свирепо и с ужасающею отчетливостью. Наши дамы взвизгнули и бросились стремглав бегом вон, кавалеры гомерически захохотали.
Тем и кончилась наша поездка к Семену Яковлевичу.
Ну-с, а теперь… теперь, когда эти дураки… ну, когда это вышло наружу и уже у вас в руках и от вас, я вижу, не укроется — потому что вы человек с глазами и вас вперед не распознаешь, а эти глупцы между
тем продолжают, я… я… ну да, я, одним
словом, пришел вас просить спасти одного человека, одного тоже глупца, пожалуй сумасшедшего, во имя его молодости, несчастий, во имя вашей гуманности…
Прошу прощения у читателя в
том, что этому ничтожному лицу отделю здесь хоть несколько
слов.