— Н-нет, не Липутин, — пробормотал, нахмурясь, Петр Степанович, — это я знаю, кто. Тут похоже на Шатова… Впрочем, вздор,
оставим это! Это, впрочем, ужасно важно… Кстати, я всё ждал, что ваша матушка так вдруг и брякнет мне главный вопрос… Ах да, все дни сначала она была страшно угрюма, а вдруг сегодня приезжаю — вся так и сияет. Это что же?
Неточные совпадения
И если бы не просьбы Nicolas, чтоб я
оставила до времени, то я бы не уехала оттуда, не обнаружив
эту фальшивую женщину.
— Вы
это про Дашу? Что
это вам вздумалось? — любопытно поглядела на него Варвара Петровна. — Здорова, у Дроздовых
оставила… Я в Швейцарии что-то про вашего сына слышала, дурное, а не хорошее.
То есть я, собственно, хочу сказать, что,
оставляя его тогда в Петербурге, я… одним словом, я считал его за ничто, quelque chose dans ce genre. [что-то в
этом роде (фр.).]
— Вот так и сидит, и буквально по целым дням одна-одинешенька, и не двинется, гадает или в зеркальце смотрится, — указал мне на нее с порога Шатов, — он ведь ее и не кормит. Старуха из флигеля принесет иной раз чего-нибудь Христа ради; как
это со свечой ее одну
оставляют!
Иногда, впрочем, он и не махал на меня руками. Иногда тоже казалось мне, что принятая таинственная решимость как бы
оставляла его и что он начинал бороться с каким-то новым соблазнительным наплывом идей.
Это было мгновениями, но я отмечаю их. Я подозревал, что ему очень бы хотелось опять заявить себя, выйдя из уединения, предложить борьбу, задать последнюю битву.
— Если б я и был шпион, то кому доносить? — злобно проговорил он, не отвечая прямо. — Нет,
оставьте меня, к черту меня! — вскричал он, вдруг схватываясь за первоначальную, слишком потрясшую его мысль, по всем признакам несравненно сильнее, чем известие о собственной опасности. — Вы, вы, Ставрогин, как могли вы затереть себя в такую бесстыдную, бездарную лакейскую нелепость! Вы член их общества!
Это ли подвиг Николая Ставрогина! — вскричал он чуть не в отчаянии.
Видите, в строгом смысле я к
этому обществу совсем не принадлежу, не принадлежал и прежде и гораздо более вас имею права их
оставить, потому что и не поступал.
Факт
этот он от меня тогда утаил; но теперь, только что вбежал Петр Степанович, с своею всегдашнею усмешкой, столь наивно высокомерною, и с неприятно любопытным, шныряющим по углам взглядом, как тотчас же Степан Трофимович сделал мне тайный знак, чтоб я не
оставлял комнату.
— Знаете что, оставьте-ка
это у меня. Я вам наверно разыщу. Раньше, чем тех, разыщу.
— В Обществе произошла мысль, — продолжал он тем же голосом, — что я могу быть тем полезен, если убью себя, и что когда вы что-нибудь тут накутите и будут виновных искать, то я вдруг застрелюсь и
оставлю письмо, что
это я всё сделал, так что вас целый год подозревать не могут.
— А я бы вместо рая, — вскричал Лямшин, — взял бы
этих девять десятых человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а
оставил бы только кучку людей образованных, которые и начали бы жить-поживать по-ученому.
— Savez-vous, [Знаете ли (фр.).] — вырвалось у него вдруг, — я чувствую минутами, que je ferai là-bas quelque esclandre. [что я произведу там какой-нибудь скандал (фр.).] О, не уходите, не
оставляйте меня одного! Ma carrière est finie aujourd’hui, je le sens. [Мой жизненный путь сегодня закончен, я
это чувствую (фр.).] Я, знаете, я, может быть, брошусь и укушу там кого-нибудь, как тот подпоручик…
— Никогда! Но
оставим. Я слишком неловко вступилась. Давеча
этот иезуит предводительша закинула тоже несколько саркастических намеков о вчерашнем.
— Да разве вы ее не любите? — подхватил Петр Степанович с видом беспредельного удивления. — А коли так, зачем же вы ее вчера, как вошла, у себя
оставили и как благородный человек не уведомили прямо, что не любите?
Это ужасно подло с вашей стороны; да и в каком же подлом виде вы меня пред нею поставили?
— А, ну вот еще фантазия! Я так и боялся… Нет, мы уж
эту дрянь лучше
оставим в стороне; да и нечего вам смотреть.
— Вознесенская, Богоявленская — все
эти глупые названия вам больше моего должны быть известны, так как вы здешний обыватель, и к тому же вы несправедливы: я вам прежде всего заявила про дом Филиппова, а вы именно подтвердили, что его знаете. Во всяком случае можете искать на мне завтра в мировом суде, а теперь прошу вас
оставить меня в покое.
—
Оставим, Marie,
это потом.
— Еще бы не предвидеть! Вот из
этого револьвера (он вынул револьвер, по-видимому показать, но уже не спрятал его более, а продолжал держать в правой руке, как бы наготове). — Странный вы, однако, человек, Кириллов, ведь вы сами знали, что
этим должно было кончиться с
этим глупым человеком. Чего же тут еще предвидеть? Я вам в рот разжевывал несколько раз. Шатов готовил донос: я следил;
оставить никак нельзя было. Да и вам дана была инструкция следить; вы же сами сообщали мне недели три тому…
Впрочем, я за вас спокоен, хотя и
оставляю вас почти одного с
этими уродами: не беспокойтесь, не донесут, не посмеют…
Для Софьи Матвеевны наступили два страшные дня ее жизни; она и теперь припоминает о них с содроганием. Степан Трофимович заболел так серьезно, что он не мог отправиться на пароходе, который на
этот раз явился аккуратно в два часа пополудни; она же не в силах была
оставить его одного и тоже не поехала в Спасов. По ее рассказу, он очень даже обрадовался, что пароход ушел.
—
Это… и
это в вашей книге! — воскликнул он, сверкая глазами и приподнимаясь с изголовья. — Я никогда не знал
этого великого места! Слышите: скорее холодного, холодного, чем теплого, чем толькотеплого. О, я докажу. Только не
оставляйте, не
оставляйте меня одного! Мы докажем, мы докажем!
Неточные совпадения
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь!
Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь если на
это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
В самом деле, назначение нового генерал-губернатора, и
эти полученные бумаги такого сурьезного содержания, и
эти бог знает какие слухи — все
это оставило заметные следы в их лицах, и фраки на многих сделались заметно просторней.
— Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на руки
это — детей, дела;
оставьте и семью вашу, и детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках; ведь дело идет к тому, чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться. Знаете ли вы Ивана Потапыча?
Собакевич,
оставив без всякого внимания все
эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего, так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется вот
это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался всего один хвост; а Собакевич пришипился так, как будто и не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
— Но что скажут они сами, если
оставлю? Ведь есть из них, которые после
этого еще больше подымут нос и будут даже говорить, что они напугали. Они первые будут не уважать…