Неточные совпадения
Иные (хотя и далеко
не все)
являлись даже пьяные, но как бы сознавая в этом особенную, вчера только открытую красоту.
На другой же день, рано утром,
явились к Варваре Петровне пять литераторов, из них трое совсем незнакомых, которых она никогда и
не видывала.
Являлись к нам в кружок и случайные гости; ходил жидок Лямшин, ходил капитан Картузов. Бывал некоторое время один любознательный старичок, но помер. Привел было Липутин ссыльного ксендза Слоньцевского, и некоторое время его принимали по принципу, но потом и принимать
не стали.
Явились, разумеется, и скептики, но продержались
не долго.
Она решительно
не хотела объясняться и ушла видимо расстроенная. Кажется, чрезмерная готовность Степана Трофимовича поразила ее. Увы, он решительно
не понимал своего положения, и вопрос еще
не представился ему с некоторых других точек зрения. Напротив,
явился какой-то новый тон, что-то победоносное и легкомысленное. Он куражился.
— Тайны, секреты! Откуда у нас вдруг столько тайн и секретов
явилось! —
не сдерживая себя, восклицал Степан Трофимович.
Шатов
не заупрямился и, по записке моей,
явился в полдень к Лизавете Николаевне.
Началось с того, что мы со Степаном Трофимовичем,
явившись к Варваре Петровне ровно в двенадцать часов, как она назначила,
не застали ее дома; она еще
не возвращалась от обедни.
Но тут стоял, однако же, факт: бывший революционер
явился в любезном отечестве
не только без всякого беспокойства, но чуть ли
не с поощрениями; стало быть, ничего, может, и
не было.
— Кстати, — подхватил он, как бы
не расслышав и поскорей заминая, — я ведь по два, по три раза
являлся к многоуважаемой Варваре Петровне и тоже много принужден был говорить.
— Я замечаю, что вас сегодня ужасно трудно рассердить, и начинаю вас бояться. Мне ужасно любопытно, как вы завтра
явитесь. Вы, наверно, много штук приготовили. Вы
не сердитесь на меня, что я так?
Они вам ничего
не ответили, но поручили принять здесь, в России, от кого-то какую-то типографию и хранить ее до сдачи лицу, которое к вам от них
явится.
Почти в ту же минуту
явились и Николай Всеволодович с Кирилловым, но
не в экипаже, а верхами, и тоже в сопровождении верхового слуги.
У Юлии Михайловны, по старому счету, было двести душ, и, кроме того, с ней
являлась большая протекция. С другой стороны, фон Лембке был красив, а ей уже за сорок. Замечательно, что он мало-помалу влюбился в нее и в самом деле, по мере того как всё более и более ощущал себя женихом. В день свадьбы утром послал ей стихи. Ей всё это очень нравилось, даже стихи: сорок лет
не шутка. Вскорости он получил известный чин и известный орден, а затем назначен был в нашу губернию.
Подходившие крестились, прикладывались к иконе; стали подавать, и
явилось церковное блюдо, а у блюда монах, и только к трем часам пополудни начальство догадалось, что можно народу приказать и
не останавливаться толпой, а, помолившись, приложившись и пожертвовав, проходить мимо.
— Вы
не смейтесь. Повторяю, я вас отстаивал. Так ли, этак, а все-таки я вам
явиться сегодня советую. К чему напрасные слова из-за какой-то фальшивой гордости?
Не лучше ли расстаться дружелюбно? Ведь уж во всяком случае вам придется сдавать станок и буквы и старые бумажки, вот о том и поговорим.
Ни за что
не пропустила бы она, например, крестин повитого ею младенца, причем
являлась в зеленом шелковом платье со шлейфом, а шиньон расчесывала в локоны и в букли, тогда как во всякое другое время доходила до самоуслаждения в своем неряшестве.
И хотя во время совершения таинства сохраняла всегда «самый наглый вид», так что конфузила причет, но по совершении обряда шампанское непременно выносила сама (для того и
являлась и рядилась), и попробовали бы вы, взяв бокал,
не положить ей «на кашу».
Но она осеклась; на другом конце стола
явился уже другой конкурент, и все взоры обратились к нему. Длинноухий Шигалев с мрачным и угрюмым видом медленно поднялся с своего места и меланхолически положил толстую и чрезвычайно мелко исписанную тетрадь на стол. Он
не садился и молчал. Многие с замешательством смотрели на тетрадь, но Липутин, Виргинский и хромой учитель были, казалось, чем-то довольны.
Он
не решался лечь, но я настоял. Настасья принесла в чашке уксусу, я намочил полотенце и приложил к его голове. Затем Настасья стала на стул и полезла зажигать в углу лампадку пред образом. Я с удивлением это заметил; да и лампадки прежде никогда
не бывало, а теперь вдруг
явилась.
Степан Трофимович посылал меня вечером к «cette chère amie» вымолить ему разрешение
явиться к ней, но меня
не приняли.
Он развернул бумажку. Разумеется, его никто
не успел остановить. К тому же он
являлся с своим распорядительским бантом. Звонким голосом он продекламировал...
Но все эти невежественные возгласы задних рядов (
не одних, впрочем, задних) были заглушены аплодисментом другой части публики. Вызывали Кармазинова. Несколько дам, имея во главе Юлию Михайловну и предводительшу, столпились у эстрады. В руках Юлии Михайловны
явился роскошный лавровый венок, на белой бархатной подушке, в другом венке из живых роз.
Юлия Михайловна ни за что
не соглашалась
явиться на бал после «давешних оскорблений», другими словами, всеми силами желала быть к тому принужденною, и непременно им, Петром Степановичем.
— Ну и пусть; только глупо вам к ним
являться. Я с вашею возней сегодня
не обедал. А к Кириллову чем позднее, тем вернее.
— Итак, я
явлюсь за вами завтра ровно в шесть часов вечера, и пойдем туда пешком. Кроме нас троих, никого
не будет.
Я
явился сюда, единственно чтобы протестовать против замышляемого предприятия, для общего назидания, а затем — устранить себя от настоящей минуты, которую вы,
не знаю почему, называете минутой вашей опасности.
Причиною такого положения вещей
являлась в дальнейшем рассказе уже блондинка (если
не Дарья Павловна, то я уж и
не знаю, кого тут подразумевал Степан Трофимович).
Для Софьи Матвеевны наступили два страшные дня ее жизни; она и теперь припоминает о них с содроганием. Степан Трофимович заболел так серьезно, что он
не мог отправиться на пароходе, который на этот раз
явился аккуратно в два часа пополудни; она же
не в силах была оставить его одного и тоже
не поехала в Спасов. По ее рассказу, он очень даже обрадовался, что пароход ушел.
Начали быстро собираться, чтобы поспеть к полуденному поезду. Но
не прошло получаса, как
явился из Скворешников Алексей Егорыч. Он доложил, что Николай Всеволодович «вдруг» приехали поутру, с ранним поездом, и находятся в Скворешниках, но «в таком виде, что на вопросы
не отвечают, прошли по всем комнатам и заперлись на своей половине…»
Неточные совпадения
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж тем // Между двух теток, у колонны, //
Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и
не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам // И в сумрак липовых аллей, // Туда, где он
являлся ей.
И страшно ей; и торопливо // Татьяна силится бежать: // Нельзя никак; нетерпеливо // Метаясь, хочет закричать: //
Не может; дверь толкнул Евгений, // И взорам адских привидений //
Явилась дева; ярый смех // Раздался дико; очи всех, // Копыта, хоботы кривые, // Хвосты хохлатые, клыки, // Усы, кровавы языки, // Рога и пальцы костяные, // Всё указует на нее, // И все кричат: мое! мое!
Тогда —
не правда ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам
не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? //
Не потому ль, что в высшем свете // Теперь
являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? //
Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми был замечен // И мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Так проповедовал Евгений. // Сквозь слез
не видя ничего, // Едва дыша, без возражений, // Татьяна слушала его. // Он подал руку ей. Печально // (Как говорится, машинально) // Татьяна молча оперлась, // Головкой томною склонясь; // Пошли домой вкруг огорода; //
Явились вместе, и никто //
Не вздумал им пенять на то: // Имеет сельская свобода // Свои счастливые права, // Как и надменная Москва.
В те дни, когда в садах Лицея // Я безмятежно расцветал, // Читал охотно Апулея, // А Цицерона
не читал, // В те дни в таинственных долинах, // Весной, при кликах лебединых, // Близ вод, сиявших в тишине, //
Являться муза стала мне. // Моя студенческая келья // Вдруг озарилась: муза в ней // Открыла пир младых затей, // Воспела детские веселья, // И славу нашей старины, // И сердца трепетные сны.