Неточные совпадения
Прибавлю тоже, что четыре года спустя Николай Всеволодович
на мой осторожный
вопрос насчет этого прошедшего случая в клубе ответил нахмурившись: «Да, я был тогда не совсем здоров».
Когда я, в тот же вечер, передал Степану Трофимовичу о встрече утром с Липутиным и о нашем разговоре, — тот, к удивлению моему, чрезвычайно взволновался и задал мне дикий
вопрос: «Знает Липутин или нет?» Я стал ему доказывать, что возможности не было узнать так скоро, да и не от кого; но Степан Трофимович стоял
на своем.
Вчера вечером, под влиянием разговора у Варвары Петровны (сами можете представить, какое впечатление
на меня произвело), обратился я к Алексею Нилычу с отдаленным
вопросом: вы, говорю, и за границей и в Петербурге еще прежде знали Николая Всеволодовича; как вы, говорю, его находите относительно ума и способностей?
— Да о самом главном, о типографии! Поверьте же, что я не в шутку, а серьезно хочу дело делать, — уверяла Лиза всё в возрастающей тревоге. — Если решим издавать, то где же печатать? Ведь это самый важный
вопрос, потому что в Москву мы для этого не поедем, а в здешней типографии невозможно для такого издания. Я давно решилась завести свою типографию,
на ваше хоть имя, и мама, я знаю, позволит, если только
на ваше имя…
— Трудный ты
вопрос задаешь мне, Шатушка, — раздумчиво и безо всякого удивления такому
вопросу ответила она, —
на этот счет я тебе ничего не скажу, может, и не было; по-моему, одно только твое любопытство; я ведь всё равно о нем плакать не перестану, не во сне же я видела?
Так просидели мы еще несколько минут в совершенном молчании. Степан Трофимович начал было вдруг мне что-то очень скоро шептать, но я не расслушал; да и сам он от волнения не докончил и бросил. Вошел еще раз камердинер поправить что-то
на столе; а вернее — поглядеть
на нас. Шатов вдруг обратился к нему с громким
вопросом...
Проговорила она теперь все свои ответы не торопясь, тотчас же отвечая
на каждый
вопрос с точностию, тихо, ровно, безо всякого следа первоначального внезапного своего волнения и без малейшего смущения, которое могло бы свидетельствовать о сознании хотя бы какой-нибудь за собою вины.
Капитан уже горячился, ходил, махал руками, не слушал
вопросов, говорил о себе шибко, шибко, так что язык его иногда подвертывался, и, не договорив, он перескакивал
на другую фразу.
— Всё это вздорные аллегории, — рассердилась наконец Варвара Петровна, — вы не ответили
на мой
вопрос: «Почему?» Я настоятельно жду ответа.
Тут у меня еще не докончено, но всё равно, словами! — трещал капитан. — Никифор берет стакан и, несмотря
на крик, выплескивает в лохань всю комедию, и мух и таракана, что давно надо было сделать. Но заметьте, заметьте, сударыня, таракан не ропщет! Вот ответ
на ваш
вопрос: «Почему?» — вскричал он торжествуя: — «Та-ра-кан не ропщет!» Что же касается до Никифора, то он изображает природу, — прибавил он скороговоркой и самодовольно заходил по комнате.
Она только смотрела
на него, вся обратясь в
вопрос, и весь вид ее говорил, что еще один миг, и она не вынесет неизвестности.
Поверьте, Варвара Петровна, что Николай Всеволодович нисколько не виноват, не ответив
на ваш давешний
вопрос тотчас же, радикальным объяснением, несмотря
на то что дело плевое; я знаю его еще с Петербурга.
— И заметьте, Варвара Петровна, — встрепенулся Петр Степанович, — ну мог ли Николай Всеволодович сам объяснить вам это всё давеча, в ответ
на ваш
вопрос, — может быть, слишком уж категорический?
— Как это жестоко и почему-с? Но позвольте, мы о жестокости или о мягкости после, а теперь я прошу вас только ответить
на первый
вопрос: правда ли всёто, что я говорил, или нет? Если вы находите, что неправда, то вы можете немедленно сделать свое заявление.
— Но не ранее того, как вы дадите какой-нибудь ответ
на мой первый
вопрос: правда всё,что я говорил?
Николай Всеволодович не слыхал стука в дверь, а расслышал лишь только робкий
вопрос мамаши, но не успел
на него ответить. Пред ним в эту минуту лежало только что прочитанное им письмо, над которым он сильно задумался. Он вздрогнул, заслышав внезапный окрик Петра Степановича, и поскорее накрыл письмо попавшимся под руку пресс-папье, но не совсем удалось: угол письма и почти весь конверт выглядывали наружу.
— Н-нет, не Липутин, — пробормотал, нахмурясь, Петр Степанович, — это я знаю, кто. Тут похоже
на Шатова… Впрочем, вздор, оставим это! Это, впрочем, ужасно важно… Кстати, я всё ждал, что ваша матушка так вдруг и брякнет мне главный
вопрос… Ах да, все дни сначала она была страшно угрюма, а вдруг сегодня приезжаю — вся так и сияет. Это что же?
— Это не от меня, как знаете; когда скажут, — пробормотал он, как бы несколько тяготясь
вопросом, но в то же время с видимою готовностию отвечать
на все другие
вопросы.
На Ставрогина он смотрел, не отрываясь, своими черными глазами без блеску, с каким-то спокойным, но добрым и приветливым чувством.
— Вы… вы знаете… Ах, бросим лучше обо мне совсем, совсем! — оборвал вдруг Шатов. — Если можете что-нибудь объяснить о себе, то объясните…
На мой
вопрос! — повторял он в жару.
— Н-нет… Я не очень боюсь… Но ваше дело совсем другое. Я вас предупредил, чтобы вы все-таки имели в виду. По-моему, тут уж нечего обижаться, что опасность грозит от дураков; дело не в их уме: и не
на таких, как мы с вами, у них подымалась рука. А впрочем, четверть двенадцатого, — посмотрел он
на часы и встал со стула, — мне хотелось бы сделать вам один совсем посторонний
вопрос.
— Ваш
вопрос умен и язвителен, но я вас тоже намерен удивить: да, я почти знаю, для чего я тогда женился и для чего решаюсь
на такую «кару» теперь, как вы выразились.
— Ну? — нахмурился вдруг Шатов с видом человека, которого вдруг перебили
на самом важном месте и который хоть и глядит
на вас, но не успел еще понять вашего
вопроса.
— Я не встал с первого вашего слова, не закрыл разговора, не ушел от вас, а сижу до сих пор и смирно отвечаю
на ваши
вопросы и… крики, стало быть, не нарушил еще к вам уважения.
— Нет, тот именно хвалился, что уж поймал его. Кстати, позвольте, однако же, и вас обеспокоить
вопросом, тем более что я, мне кажется, имею
на него теперь полное право. Скажите мне: ваш-то заяц пойман ли аль еще бегает?
Спокойно и точно, как будто дело шло о самом обыденном домашнем распоряжении, Николай Всеволодович сообщил ему, что
на днях, может быть даже завтра или послезавтра, он намерен свой брак сделать повсеместно известным, «как полиции, так и обществу», а стало быть, кончится сам собою и
вопрос о фамильном достоинстве, а вместе с тем и
вопрос о субсидиях.
На шутливый
вопрос одного отставного, но важного генерала, о котором речь ниже, Лизавета Николаевна сама прямо в тот вечер ответила, что она невеста.
То как-нибудь удивительно высморкается, когда преподаватель
на лекции обратится к нему с
вопросом, — чем рассмешит и товарищей и преподавателя; то в дортуаре изобразит из себя какую-нибудь циническую живую картину, при всеобщих рукоплесканиях; то сыграет, единственно
на своем носу (и довольно искусно), увертюру из «Фра-Диаволо».
— Садитесь и успокойтесь, — остановила Юлия Михайловна, — я отвечу
на ваш первый
вопрос: он отлично мне зарекомендован, он со способностями и говорит иногда чрезвычайно умные вещи. Кармазинов уверял меня, что он имеет связи почти везде и чрезвычайное влияние
на столичную молодежь. А если я через него привлеку их всех и сгруппирую около себя, то я отвлеку их от погибели, указав новую дорогу их честолюбию. Он предан мне всем сердцем и во всем меня слушается.
— Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь,
на них глядя, только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями, что ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы умный человек, вот вам
вопрос: отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего всё студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось миллион собак ищет, а много ль всего отыскали? Семь человек. Говорю вам, скука возьмет.
— Извините меня за предложенные вам
вопросы, — начал вновь Ставрогин, — некоторые из них я не имел никакого права вам предлагать, но
на один из них я имею, кажется, полное право: скажите мне, какие данные заставили вас заключить о моих чувствах к Лизавете Николаевне? Я разумею о той степени этих чувств, уверенность в которой позволила вам прийти ко мне и… рискнуть таким предложением.
— Ставрогин, — начала хозяйка, — до вас тут кричали сейчас о правах семейства, — вот этот офицер (она кивнула
на родственника своего, майора). И, уж конечно, не я стану вас беспокоить таким старым вздором, давно порешенным. Но откуда, однако, могли взяться права и обязанности семейства в смысле того предрассудка, в котором теперь представляются? Вот
вопрос. Ваше мнение?
— Я полагаю, что ответ
на такой
вопрос нескромен, — отвечал Ставрогин.
Уверяю же вас, что женский этот весь
вопрос выдумали им мужчины, сдуру, сами
на свою шею, — слава только богу, что я не женат!
«Хитрый»
вопрос произвел впечатление; все переглянулись, каждый как бы ожидая один от другого ответа, и вдруг все как по команде обратили взгляды
на Верховенского и Ставрогина.
— Посвятив мою энергию
на изучение
вопроса о социальном устройстве будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что все созидатели социальных систем, с древнейших времен до нашего 187… года, были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не понимавшие в естественной науке и в том странном животном, которое называется человеком.
Он предлагает, в виде конечного разрешения
вопроса, — разделение человечества
на две неравные части.
— Позвольте вам, однако, заметить, что ответы
на подобные
вопросы обусловливаются. Если мы и дали решение, то заметьте, что все-таки
вопрос, заданный таким странным образом…
— Вы из нас вытянули ответ
на готовность к немедленному действию, а какие, однако же, права вы имели так поступать? Какие полномочия, чтобы задавать такие
вопросы?
— Господа, если бы так, — продолжал Верховенский, — то ведь всех более компрометировал себя я, а потому предложу ответить
на один
вопрос, разумеется, если захотите. Вся ваша полная воля.
— Что до меня, то я
на этот счет успокоен и сижу вот уже седьмой год в Карльсруэ. И когда прошлого года городским советом положено было проложить новую водосточную трубу, то я почувствовал в своем сердце, что этот карльсруйский водосточный
вопрос милее и дороже для меня всех
вопросов моего милого отечества… за всё время так называемых здешних реформ.
Кто из русских людей, из писателей, выставил столько самых современных типов, угадал столько самых современных
вопросов, указал именно
на те главные современные пункты, из которых составляется тип современного деятеля?
Во-первых, уже то было странно, что он вовсе не удивился и выслушал Лизу с самым спокойным вниманием. Ни смущения, ни гнева не отразилось в лице его. Просто, твердо, даже с видом полной готовности ответил он
на роковой
вопрос...
Какие-то Лямшины, Телятниковы, помещики Тентетниковы, доморощенные сопляки Радищевы, скорбно, но надменно улыбающиеся жидишки, хохотуны заезжие путешественники, поэты с направлением из столицы, поэты взамен направления и таланта в поддевках и смазных сапогах, майоры и полковники, смеющиеся над бессмысленностию своего звания и за лишний рубль готовые тотчас же снять свою шпагу и улизнуть в писаря
на железную дорогу; генералы, перебежавшие в адвокаты; развитые посредники, развивающиеся купчики, бесчисленные семинаристы, женщины, изображающие собою женский
вопрос, — всё это вдруг у нас взяло полный верх, и над кем же?
Вопрос представил таким образом два исхода: вальтасаровский пир и тосты, и рублей девяносто
на гувернанток, или — осуществление значительного сбора при празднике, так сказать, только для формы.
Вот в том-то и вина его, что он первый заговорил; ибо, вызывая таким образом
на ответ, тем самым дал возможность всякой сволочи тоже заговорить и, так сказать, даже законно, тогда как если б удержался, то посморкались-посморкались бы, и сошло бы как-нибудь… Может быть, он ждал аплодисмента в ответ
на свой
вопрос; но аплодисмента не раздалось; напротив, все как будто испугались, съежились и притихли.
— Господа! — произнес он вдруг, как бы решившись
на всё и в то же время почти срывавшимся голосом. — Господа! Еще сегодня утром лежала предо мною одна из недавно разбросанных здесь беззаконных бумажек, и я в сотый раз задавал себе
вопрос: «В чем ее тайна?»
Главный
вопрос, который я застал
на столе, состоял в том: быть или не быть балу, то есть всей второй половине праздника?
На торопливые
вопросы наши: «Было ли тут условие?
Но откуда же вы теперь? — с боязливым видом ускорял он
вопросы, в глубоком недоумении посматривая
на Маврикия Николаевича, — mais savez-vous l’heure qu’il est! [но знаете ли вы, который теперь час? (фр.)]
На разные тревожные
вопросы о Ставрогине он прямо заявил, что катастрофа с Лебядкиным, по его мнению, чистый случай и виновен во всем сам Лебядкин, показывавший деньги.