Неточные совпадения
Тут
всё могло быть делом привычки, или,
лучше сказать, беспрерывной и благородной склонности, с детских лет, к приятной мечте о красивой гражданской своей постановке.
У нас
всё от праздности, и доброе и
хорошее.
— Ну, сын так сын, тем
лучше, а мне ведь и
всё равно.
Но по крайней мере
все мелкие вещицы его костюма: запоночки, воротнички, пуговки, черепаховый лорнет на черной тоненькой ленточке, перстенек непременно были такие же, как и у людей безукоризненно
хорошего тона.
И всё-то неправда, я потом
всё узнала, как перевозят, но как он мне хорошо лгал тогда, Маврикий Николаевич, почти
лучше правды!
— А конфидента под рукой не случилось, а Настасья подвернулась, — ну и довольно! А у той целый город кумушек! Ну да полноте, ведь это
всё равно; ну пусть знают, даже
лучше. Скорее же приходите, мы обедаем рано… Да, забыла, — уселась она опять, — слушайте, что такое Шатов?
Что же, вы думаете, он ему ответил: «Вы полагаете, господин Кириллов, что я смеюсь над нею; разуверьтесь, я в самом деле ее уважаю, потому что она
всех нас
лучше».
— То есть в том смысле, что чем хуже, тем
лучше, я понимаю, понимаю, Варвара Петровна. Это вроде как в религии: чем хуже человеку жить или чем забитее или беднее
весь народ, тем упрямее мечтает он о вознаграждении в раю, а если при этом хлопочет еще сто тысяч священников, разжигая мечту и на ней спекулируя, то… я понимаю вас, Варвара Петровна, будьте покойны.
— Не кричи, пожалуйста, — замахал Pierre руками, — поверь, что
всё это старые, больные нервы, и кричать ни к чему не послужит. Скажи ты мне
лучше, ведь ты мог бы предположить, что я с первого шага заговорю: как же было не предуведомить.
— Сегодня не будет; завтра не будет; послезавтра, не знаю, может быть,
все помрем, и тем
лучше. Оставьте меня, оставьте меня наконец.
—
Все. То есть, конечно, где же их прочитать? Фу, сколько ты исписал бумаги, я думаю, там более двух тысяч писем… А знаешь, старик, я думаю, у вас было одно мгновение, когда она готова была бы за тебя выйти? Глупейшим ты образом упустил! Я, конечно, говорю с твоей точки зрения, но все-таки ж
лучше, чем теперь, когда чуть не сосватали на «чужих грехах», как шута для потехи, за деньги.
Тогда
все могли бы убедиться на деле, чей дом
лучше и где умеют
лучше принять и с большим вкусом дать бал.
— Степан Трофимович, нам надо говорить о деле. Я уверена, что вы приготовили
все ваши пышные слова и разные словечки, но
лучше бы к делу прямо, не так ли?
А
всего бы
лучше призвать его секретно и дружески, хоть сюда в кабинет, и проэкзаменовать, поднявши пред ним завесу…
Но я хочу износиться как можно позже и теперь перебираюсь за границу совсем; там и климат
лучше, и строение каменное, и
всё крепче.
Петр Степанович, конечно, знал, что рискует, пускаясь в такие выверты, но уж когда он сам бывал возбужден, то
лучше желал рисковать хоть на
всё, чем оставлять себя в неизвестности. Николай Всеволодович только рассмеялся.
— Запнулся! — захохотал Ставрогин. — Нет, я вам скажу
лучше присказку. Вы вот высчитываете по пальцам, из каких сил кружки составляются?
Всё это чиновничество и сентиментальность —
всё это клейстер
хороший, но есть одна штука еще получше: подговорите четырех членов кружка укокошить пятого, под видом того, что тот донесет, и тотчас же вы их
всех пролитою кровью, как одним узлом, свяжете. Рабами вашими станут, не посмеют бунтовать и отчетов спрашивать. Ха-ха-ха!
Надо спросить у Настасьи; она
всё это
лучше знает.
Он объявляет в этой пиесе, что писать более не будет, не станет ни за что на свете, если бы даже ангел с неба или,
лучше сказать,
всё высшее общество его упрашивало изменить решение.
И не думал; это
всё для того, что когда он уже совсем утопал и захлебывался, то пред ним мелькнула льдинка, крошечная льдинка с горошинку, но чистая и прозрачная, «как замороженная слеза», и в этой льдинке отразилась Германия или,
лучше сказать, небо Германии, и радужною игрой своею отражение напомнило ему ту самую слезу, которая, «помнишь, скатилась из глаз твоих, когда мы сидели под изумрудным деревом и ты воскликнула радостно: „“Нет преступления!” “„Да, — сказал я сквозь слезы, — но коли так, то ведь нет и праведников”.
Я, однако, сбегал к нему еще раз за кулисы и успел предупредить, вне себя, что, по моему мнению,
всё лопнуло и что
лучше ему вовсе не выходить, а сейчас же уехать домой, отговорившись хоть холериной, а я бы тоже скинул бант и с ним отправился. Он в это мгновение проходил уже на эстраду, вдруг остановился, оглядел меня высокомерно с головы до ног и торжественно произнес...
— Невероятно. Пожар в умах, а не на крышах домов. Стащить его и бросить
всё!
Лучше бросить,
лучше бросить! Пусть уж само как-нибудь! Ай, кто еще плачет? Старуха! Кричит старуха, зачем забыли старуху?
— Послушайте, я ужасно рад, что вы это так принимаете, потому что
всё это предрассудок ужаснейший, и если уж на то пошло, то не
лучше ли я этому старику сейчас велю обработать карету,
всего десять минут, а мы воротимся и под крыльцом подождем, а?
Упомяну лишь, что в это утро он был уже в лихорадке, но и болезнь не остановила его: он твердо шагал по мокрой земле; видно было, что обдумал предприятие, как только мог это сделать
лучше, один при
всей своей кабинетной неопытности.
— Вот, видите ли, — продолжал Петр Степанович,
всё более и более сердясь и беспокоясь и не находя надлежащего тона, — вы хотите, чтоб я ушел, для уединения, чтобы сосредоточиться; но
всё это опасные признаки для вас же, для вас же первого. Вы хотите много думать. По-моему,
лучше бы не думать, а так. И вы, право, меня беспокоите.
Но, сообразив, что
лучше теперь оставить ее одну, несмотря на
всё ее исступление, чем потом оставить без помощи, он, не слушая ее стонов, ни гневливых восклицаний и надеясь на свои ноги, пустился сломя голову с лестницы.
— Вы, может быть. Вы бы уж
лучше молчали, Липутин, вы только так говорите, по привычке. Подкупленные, господа,
все те, которые трусят в минуту опасности. Из страха всегда найдется дурак, который в последнюю минуту побежит и закричит: «Ай, простите меня, а я
всех продам!» Но знайте, господа, что вас уже теперь ни за какой донос не простят. Если и спустят две степени юридически, то все-таки Сибирь каждому, и, кроме того, не уйдете и от другого меча. А другой меч повострее правительственного.
— Наконец-то догадался. Неужели вы до сих пор не понимали, Кириллов, с вашим умом, что
все одни и те же, что нет ни
лучше, ни хуже, а только умнее и глупее, и что если
все подлецы (что, впрочем, вздор), то, стало быть, и не должно быть неподлеца?
— Что ж, каждый ищет где
лучше. Рыба… то есть каждый ищет своего рода комфорта; вот и
всё. Чрезвычайно давно известно.
— Довольно, Кириллов, уверяю вас, что довольно! — почти умолял Петр Степанович, трепеща, чтоб он не разодрал бумагу. — Чтобы поверили, надо как можно темнее, именно так, именно одними намеками. Надо правды только уголок показать, ровно настолько, чтоб их раздразнить. Всегда сами себе налгут больше нашего и уж себе-то, конечно, поверят больше, чем нам, а ведь это
всего лучше,
всего лучше! Давайте; великолепно и так; давайте, давайте!
— Нет, нет, нет, стой, нашел
всего лучше, эврика: gentilhomme-séminariste russe et citoyen du monde civilisé! [русский дворянин-семинарист и гражданин цивилизованного мира (фр.).] — вот что
лучше всяких… — вскочил он с дивана и вдруг быстрым жестом схватил с окна револьвер, выбежал с ним в другую комнату и плотно притворил за собою дверь.
— Полтинник? Ну хорошо, полтинник. C’est encore mieux, j’ai en tout quarante roubles, mais… [Это еще
лучше, у меня
всего сорок рублей, но… (фр.)]
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как
похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
«Онегин, я тогда моложе, // Я
лучше, кажется, была, // И я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем я нашла? // Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо мной. // Я благодарна
всей душой…
Они называются разбитными малыми, слывут еще в детстве и в школе за
хороших товарищей и при
всем том бывают весьма больно поколачиваемы.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже
все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович
хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Потом, что они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в
хороших каретах, где обворожают
всех приятностию обращения, и что будто бы государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами, и далее, наконец, бог знает что такое, чего уже он и сам никак не мог разобрать.