— Ю-но-шеству! — как бы вздрогнул Лембке, хотя, бьюсь об заклад, еще мало понимал, о чем идет дело и даже, может быть, с
кем говорит. — Я, милостивый государь мой, этого не допущу-с, — рассердился он вдруг ужасно. — Я юношества не допускаю. Это всё прокламации. Это наскок на общество, милостивый государь, морской наскок, флибустьерство… О чем изволите просить?
Неточные совпадения
Я вам, разумеется, только экстракт разговора передаю, но ведь мысль-то понятна;
кого ни спроси, всем одна мысль приходит, хотя бы прежде никому и в голову не входила: «Да,
говорят, помешан; очень умен, но, может быть, и помешан».
— Но про
кого вы
говорите; и я вас не понимаю! — спросил я с удивлением.
— И не думал. И теперь не думаю, несмотря на ваши слова, хотя… хотя
кто ж тут с этими дураками может в чем-нибудь заручиться! — вдруг вскричал он в бешенстве, ударив кулаком по столу. — Я их не боюсь! Я с ними разорвал. Этот забегал ко мне четыре раза и
говорил, что можно… но, — посмотрел он на Ставрогина, — что ж, собственно, вам тут известно?
— А
кто тебя знает,
кто ты таков и откуда ты выскочил! Только сердце мое, сердце чуяло, все пять лет, всю интригу! А я-то сижу, дивлюсь: что за сова слепая подъехала? Нет, голубчик, плохой ты актер, хуже даже Лебядкина. Поклонись от меня графине пониже да скажи, чтобы присылала почище тебя. Наняла она тебя,
говори? У ней при милости на кухне состоишь? Весь ваш обман насквозь вижу, всех вас, до одного, понимаю!
«Да хоть бы и сто хромоножек, —
кто молод не был!» Ставили на вид почтительность Николая Всеволодовича к матери, подыскивали ему разные добродетели, с благодушием
говорили об его учености, приобретенной в четыре года по немецким университетам.
— Я согласен, что основная идея автора верна, —
говорил он мне в лихорадке, — но ведь тем ужаснее! Та же наша идея, именно наша; мы, мы первые насадили ее, возрастили, приготовили, — да и что бы они могли сказать сами нового, после нас! Но, боже, как всё это выражено, искажено, исковеркано! — восклицал он, стуча пальцами по книге. — К таким ли выводам мы устремлялись?
Кто может узнать тут первоначальную мысль?
— Да
кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь, на них глядя, только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями, что ли? Да и
кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы умный человек, вот вам вопрос: отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего всё студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось миллион собак ищет, а много ль всего отыскали? Семь человек.
Говорю вам, скука возьмет.
— Ну,
кому надо! Да чего вы так испугались, ведь у вас, Юлия Михайловна
говорила, заготовляется всегда по нескольку списков, один за границей у нотариуса, другой в Петербурге, третий в Москве, потом в банк, что ли, отсылаете.
— О, пораньше, в половине седьмого. И знаете, вы можете войти, сесть и ни с
кем не
говорить, сколько бы там их ни было. Только, знаете, не забудьте захватить с собою бумагу и карандаш.
— Ведь вам всё равно; а это моя особенная просьба. Вы только будете сидеть, ни с
кем ровно не
говоря, слушать и изредка делать как бы отметки; ну хоть рисуйте что-нибудь.
— Вообще о чувствах моих к той или другой женщине я не могу
говорить вслух третьему лицу, да и
кому бы то ни было, кроме той одной женщины. Извините, такова уж странность организма. Но взамен того я скажу вам всю остальную правду: я женат, и жениться или «домогаться» мне уже невозможно.
— Cher, —
говорил он мне уже вечером, припоминая всё о тогдашнем дне, — я подумал в ту минуту:
кто из нас подлее? Он ли, обнимающий меня с тем, чтобы тут же унизить, я ли, презирающий его и его щеку и тут же ее лобызающий, хотя и мог отвернуться… тьфу!
—
Кто это
говорил? — вся вспыхнула Юлия Михайловна.
— То есть
кто заговорил первый? Почем я знаю. А так,
говорят. Масса
говорит. Вчера особенно
говорили. Все как-то уж очень серьезны, хоть ничего не разберешь. Конечно,
кто поумнее и покомпетентнее — не
говорят, но и из тех иные прислушиваются.
— Ну так и
говорите яснее, а то: он,а
кто он — неизвестно. Грамматики не знаете.
Нашли пешком на дороге,
говорит, что учитель, одет как бы иностранец, а умом словно малый ребенок, отвечает несуразно, точно бы убежал от
кого, и деньги имеет!» Начиналась было мысль возвестить по начальству — «так как при всем том в городе не совсем спокойно».
Ш. Как, матка? Сверх того, что в нынешние времена не худо иметь хороший чин, что меня называть будут: ваше высокородие, а кто поглупее — ваше превосходительство; но будет-таки кто-нибудь, с кем в долгие зимние вечера можно хоть поиграть в бирюльки. А ныне сиди, сиди, все одна; да и того удовольствия не имею, когда чхну, чтоб
кто говорил: здравствуй. А как муж будет свой, то какой бы насморк ни был, все слышать буду: здравствуй, мой свет, здравствуй, моя душенька…
Неточные совпадения
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «
Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, —
говорит, — скажи ж ты мне, //
Кого ты видела во сне?»
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от их мятежной власти, // Онегин
говорил об них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен,
кто ведал их волненья // И наконец от них отстал; // Блаженней тот,
кто их не знал, //
Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, //
Кто там в малиновом берете // С послом испанским
говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да
кто ж она?» — «Жена моя».
— Но знаете ли, что такого рода покупки, я это
говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны, и расскажи я или
кто иной — такому человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.