Неточные совпадения
Но деятельность Степана Трофимовича окончилась почти в ту же минуту,
как и началась, —
так сказать, от «вихря сошедшихся обстоятельств».
Но ничего
так не боялась Варвара Петровна,
как юмористического смысла.
Может быть, спросят:
как мог я узнать
такую тонкую подробность?
И
как, должно быть, она была оскорбляема
такими предположениями!
Хотя происхождения он был, кажется, невысокого, но случилось
так, что воспитан был с самого малолетства в одном знатном доме в Москве и, стало быть, прилично; по-французски говорил,
как парижанин.
Таким образом, барон с первого взгляда должен был понять,
какими людьми Варвара Петровна окружает себя, хотя бы и в губернском уединении.
Но тринадцать лет спустя, в одну трагическую минуту, припомнила и попрекнула его, и
так же точно побледнела,
как и тринадцать лет назад, когда в первый раз попрекала.
Она
как бы льнула к сердцу своего друга, и
так продолжалось несколько вечеров.
Бог знает
как тут судить, но вероятнее, что ничего и не начиналось в сердце Варвары Петровны
такого, что могло бы оправдать вполне подозрения Степана Трофимовича.
Так как она никогда ни разу потом не намекала ему на происшедшее и всё пошло
как ни в чем не бывало, то он всю жизнь наклонен был к мысли, что всё это была одна галлюцинация пред болезнию, тем более что в ту же ночь он и вправду заболел на целых две недели, что, кстати, прекратило и свидания в беседке.
Но, несмотря на мечту о галлюцинации, он каждый день, всю свою жизнь,
как бы ждал продолжения и,
так сказать, развязки этого события. Он не верил, что оно
так и кончилось! А если
так, то странно же он должен был иногда поглядывать на своего друга.
О друзья мои! — иногда восклицал он нам во вдохновении, — вы представить не можете,
какая грусть и злость охватывает всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащат к
таким же дуракам,
как и сами, на улицу, и вы вдруг встречаете ее уже на толкучем, неузнаваемую, в грязи, поставленную нелепо, углом, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых ребят!
«Ну, всё вздор! — решила Варвара Петровна, складывая и это письмо. — Коль до рассвета афинские вечера,
так не сидит же по двенадцати часов за книгами. Спьяну, что ль, написал? Эта Дундасова
как смеет мне посылать поклоны? Впрочем, пусть его погуляет…»
— Все вы из «недосиженных», — шутливо замечал он Виргинскому, — все подобные вам, хотя в вас, Виргинский, я и не замечал той огра-ни-чен-ности,
какую встречал в Петербурге chez ces séminaristes, [у этих семинаристов (фр.).] но все-таки вы «недосиженные». Шатову очень хотелось бы высидеться, но и он недосиженный.
Замечу, что у нас многие полагали, что в день манифеста будет нечто необычайное, в том роде,
как предсказывал Липутин, и всё ведь
так называемые знатоки народа и государства.
Липутин тотчас же согласился, но заметил, что покривить душой и похвалить мужичков все-таки было тогда необходимо для направления; что даже дамы высшего общества заливались слезами, читая «Антона Горемыку», а некоторые из них
так даже из Парижа написали в Россию своим управляющим, чтоб от сей поры обращаться с крестьянами
как можно гуманнее.
Случилось, и
как нарочно сейчас после слухов об Антоне Петрове, что и в нашей губернии, и всего-то в пятнадцати верстах от Скворешников, произошло некоторое недоразумение,
так что сгоряча послали команду.
За учителя-немца хвалю; но вероятнее всего, что ничего не случилось и ничего
такого не зародилось, а идет всё
как прежде шло, то есть под покровительством божиим.
А
так как мы никогда не будем трудиться, то и мнение иметь за нас будут те, кто вместо нас до сих пор работал, то есть всё та же Европа, все те же немцы — двухсотлетние учителя наши.
Увы! мы только поддакивали. Мы аплодировали учителю нашему, да с
каким еще жаром! А что, господа, не раздается ли и теперь, подчас сплошь да рядом,
такого же «милого», «умного», «либерального» старого русского вздора?
Но, откинув смешное, и
так как я все-таки с сущностию дела согласен, то скажу и укажу: вот были люди!
Белинский, точь-в-точь
как Крылова Любопытный, не приметил слона в кунсткамере, а всё внимание свое устремил на французских социальных букашек;
так и покончил на них.
Как-то
так естественно сошлось, что между ними не оказалось ни малейшего расстояния.
Напротив, это был самый изящный джентльмен из всех, которых мне когда-либо приходилось видеть, чрезвычайно хорошо одетый, державший себя
так,
как мог держать себя только господин, привыкший к самому утонченному благообразию.
По хлебосольству его и гостеприимству ему бы следовало быть предводителем дворянства старого доброго времени, а не губернатором в
такое хлопотливое время,
как наше.
Наш принц вдруг, ни с того ни с сего, сделал две-три невозможные дерзости разным лицам, то есть главное именно в том состояло, что дерзости эти совсем неслыханные, совершенно ни на что не похожие, совсем не
такие,
какие в обыкновенном употреблении, совсем дрянные и мальчишнические, и черт знает для чего, совершенно без всякого повода.
Наконец, вдруг
как будто задумался опять, —
так по крайней мере передавали, — нахмурился, твердо подошел к оскорбленному Павлу Павловичу и скороговоркой, с видимою досадой, пробормотал...
До последнего случая он ни разу ни с кем не поссорился и никого не оскорбил, а уж вежлив был
так,
как кавалер с модной картинки, если бы только тот мог заговорить.
Он угадал, что Липутин зовет его теперь вследствие вчерашнего скандала в клубе и что он,
как местный либерал, от этого скандала в восторге, искренно думает, что
так и надо поступать с клубными старшинами и что это очень хорошо.
— Уж не знаю,
каким это манером узнали-с, а когда я вышла и уж весь проулок прошла, слышу, они меня догоняют без картуза-с: «Ты, говорят, Агафьюшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: “Скажи, дескать, своему барину, что он умней во всем городе”,
так ты им тотчас на то не забудь: “Сами оченно хорошо про то знаем-с и вам того же самого желаем-с…”»
Что могут означать
такие выходки, подобно
как в бреду?
В письме своем Прасковья Ивановна, — с которою Варвара Петровна не видалась и не переписывалась лет уже восемь, — уведомляла ее, что Николай Всеволодович коротко сошелся с их домом и подружился с Лизой (единственною ее дочерью) и намерен сопровождать их летом в Швейцарию, в Vernex-Montreux, несмотря на то что в семействе графа К… (весьма влиятельного в Петербурге лица), пребывающего теперь в Париже, принят
как родной сын,
так что почти живет у графа.
— Вам, excellente amie, [добрейший друг (фр.).] без всякого сомнения известно, — говорил он, кокетничая и щегольски растягивая слова, — что
такое значит русский администратор, говоря вообще, и что значит русский администратор внове, то есть нововыпеченный, новопоставленный… Ces interminables mots russes!.. [Эти нескончаемые русские слова!.. (фр.)] Но вряд ли могли вы узнать практически, что
такое значит административный восторг и
какая именно это штука?
— Пятью. Мать ее в Москве хвост обшлепала у меня на пороге; на балы ко мне, при Всеволоде Николаевиче,
как из милости напрашивалась. А эта, бывало, всю ночь одна в углу сидит без танцев, со своею бирюзовою мухой на лбу,
так что я уж в третьем часу, только из жалости, ей первого кавалера посылаю. Ей тогда двадцать пять лет уже было, а ее всё
как девчонку в коротеньком платьице вывозили. Их пускать к себе стало неприлично.
[И затем,
так как монахов всегда встречаешь чаще, чем здравый смысл (фр.).] и
так как я совершенно с этим согласен…
— Я сказал: on trouve toujours plus de moines que de raison, и
так как я с этим…
Можно ли, позволительно ли дружиться с
такою сволочью,
как ваш неразлучный Липутин?
Предчувствовал ли он в тот вечер,
какое колоссальное испытание готовилось ему в
таком близком будущем?
Как хроникер, я ограничиваюсь лишь тем, что представляю события в точном виде, точно
так,
как они произошли, и не виноват, если они покажутся невероятными.
Я ведь не неволю; всё в твоей воле,
как скажешь,
так и будет.
Вы будете получать от меня ежегодно по тысяче двести рублей содержания, а с экстренными тысячу пятьсот, кроме квартиры и стола, которые тоже от меня будут, точно
так,
как и теперь он пользуется.
— Вспомни, что твоя полная воля,
как захочешь,
так и будет.
«В этой жизни не будет ошибок», — сказала Варвара Петровна, когда девочке было еще двенадцать лет, и
так как она имела свойство привязываться упрямо и страстно к каждой пленившей ее мечте, к каждому своему новому предначертанию, к каждой мысли своей, показавшейся ей светлою, то тотчас же и решила воспитывать Дашу
как родную дочь.
Бедный Степан Трофимович сидел один и ничего не предчувствовал. В грустном раздумье давно уже поглядывал он в окно, не подойдет ли кто из знакомых. Но никто не хотел подходить. На дворе моросило, становилось холодно; надо было протопить печку; он вздохнул. Вдруг страшное видение предстало его очам: Варвара Петровна в
такую погоду и в
такой неурочный час к нему! И пешком! Он до того был поражен, что забыл переменить костюм и принял ее
как был, в своей всегдашней розовой ватной фуфайке.
Она объяснила ему всё сразу, резко и убедительно. Намекнула и о восьми тысячах, которые были ему дозарезу нужны. Подробно рассказала о приданом. Степан Трофимович таращил глаза и трепетал. Слышал всё, но ясно не мог сообразить. Хотел заговорить, но всё обрывался голос. Знал только, что всё
так и будет,
как она говорит, что возражать и не соглашаться дело пустое, а он женатый человек безвозвратно.
Как бы там ни было, но до сих пор о Петруше доходили к нам всё
такие странные слухи.
Все письма его были коротенькие, сухие, состояли из одних лишь распоряжений, и
так как отец с сыном еще с самого Петербурга были, по-модному, на ты, то и письма Петруши решительно имели вид тех старинных предписаний прежних помещиков из столиц их дворовым людям, поставленным ими в управляющие их имений.
—
Так. Я еще посмотрю… А впрочем, всё
так будет,
как я сказала, и не беспокойтесь, я сама ее приготовлю. Вам совсем незачем. Всё нужное будет сказано и сделано, а вам туда незачем. Для чего? Для
какой роли? И сами не ходите и писем не пишите. И ни слуху ни духу, прошу вас. Я тоже буду молчать.
И, однако, все эти грубости и неопределенности, всё это было ничто в сравнении с главною его заботой. Эта забота мучила его чрезвычайно, неотступно; от нее он худел и падал духом. Это было нечто
такое, чего он уже более всего стыдился и о чем никак не хотел заговорить даже со мной; напротив, при случае лгал и вилял предо мной,
как маленький мальчик; а между тем сам же посылал за мною ежедневно, двух часов без меня пробыть не мог, нуждаясь во мне,
как в воде или в воздухе.
Но всего более досадовал я на него за то, что он не решался даже пойти сделать необходимый визит приехавшим Дроздовым, для возобновления знакомства, чего,
как слышно, они и сами желали,
так как спрашивали уже о нем, о чем и он тосковал каждодневно.