Неточные совпадения
Хотя происхождения он был, кажется, невысокого, но случилось так, что воспитан был с самого малолетства в одном знатном доме в Москве и, стало быть, прилично; по-французски
говорил,
как парижанин.
Замечу от себя, что действительно у многих особ в генеральских чинах есть привычка смешно
говорить: «Я служил государю моему…», то есть точно у них не тот же государь,
как и у нас, простых государевых подданных, а особенный, ихний.
О «светлых надеждах» он
говорил всегда тихо, с сладостию, полушепотом,
как бы секретно.
«Не понимаю, почему меня все здесь выставляют безбожником? —
говаривал он иногда, — я в бога верую, mais distinguons, [но надо различать (фр.).] я верую,
как в существо, себя лишь во мне сознающее.
Всё это было очень глупо, не
говоря уже о безобразии — безобразии рассчитанном и умышленном,
как казалось с первого взгляда, а стало быть, составлявшем умышленное, до последней степени наглое оскорбление всему нашему обществу.
Но завтра же
как раз подоспело довольно забавное прибавление к этой, в сущности невинной, истории,
говоря сравнительно, — прибавление, доставившее с тех пор Липутину некоторый даже почет, которым он и сумел воспользоваться в полную свою выгоду.
— Уж не знаю,
каким это манером узнали-с, а когда я вышла и уж весь проулок прошла, слышу, они меня догоняют без картуза-с: «Ты,
говорят, Агафьюшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: “Скажи, дескать, своему барину, что он умней во всем городе”, так ты им тотчас на то не забудь: “Сами оченно хорошо про то знаем-с и вам того же самого желаем-с…”»
Говорю как друг вашего дома,
как искренно любящий вас пожилой и вам родной человек, от которого нельзя обижаться…
— Вам, excellente amie, [добрейший друг (фр.).] без всякого сомнения известно, —
говорил он, кокетничая и щегольски растягивая слова, — что такое значит русский администратор,
говоря вообще, и что значит русский администратор внове, то есть нововыпеченный, новопоставленный… Ces interminables mots russes!.. [Эти нескончаемые русские слова!.. (фр.)] Но вряд ли могли вы узнать практически, что такое значит административный восторг и
какая именно это штука?
— Родня?
Какое замечательное совпадение!
Говорят, честолюбива и… с большими будто бы связями?
— Я вам
говорю, я приехала и прямо на интригу наткнулась, Вы ведь читали сейчас письмо Дроздовой, что могло быть яснее? Что же застаю? Сама же эта дура Дроздова, — она всегда только дурой была, — вдруг смотрит вопросительно: зачем, дескать, я приехала? Можете представить,
как я была удивлена! Гляжу, а тут финтит эта Лембке и при ней этот кузен, старика Дроздова племянник, — всё ясно! Разумеется, я мигом всё переделала и Прасковья опять на моей стороне, но интрига, интрига!
Mais, entre nous soit dit, [Но, между нами
говоря (фр.).] что же и делать человеку, которому предназначено стоять «укоризной»,
как не лежать, — знает ли она это?
Она объяснила ему всё сразу, резко и убедительно. Намекнула и о восьми тысячах, которые были ему дозарезу нужны. Подробно рассказала о приданом. Степан Трофимович таращил глаза и трепетал. Слышал всё, но ясно не мог сообразить. Хотел заговорить, но всё обрывался голос. Знал только, что всё так и будет,
как она
говорит, что возражать и не соглашаться дело пустое, а он женатый человек безвозвратно.
Он стал
говорить о городских новостях, о приезде губернаторши «с новыми разговорами», об образовавшейся уже в клубе оппозиции, о том, что все кричат о новых идеях и
как это ко всем пристало, и пр., и пр.
— Всё это глупо, Липутин, — проговорил наконец господин Кириллов с некоторым достоинством. — Если я нечаянно сказал вам несколько пунктов, а вы подхватили, то
как хотите. Но вы не имеете права, потому что я никогда никому не
говорю. Я презираю чтобы
говорить… Если есть убеждения, то для меня ясно… а это вы глупо сделали. Я не рассуждаю об тех пунктах, где совсем кончено. Я терпеть не могу рассуждать. Я никогда не хочу рассуждать…
— Э,
какое мне дело до чина!
Какую сестру? Боже мой… вы
говорите: Лебядкин? Но ведь у нас был Лебядкин…
Вчера вечером, под влиянием разговора у Варвары Петровны (сами можете представить,
какое впечатление на меня произвело), обратился я к Алексею Нилычу с отдаленным вопросом: вы,
говорю, и за границей и в Петербурге еще прежде знали Николая Всеволодовича;
как вы,
говорю, его находите относительно ума и способностей?
А не заметили ли вы в течение лет,
говорю, некоторого,
говорю,
как бы уклонения идей, или особенного оборота мыслей, или некоторого,
говорю,
как бы, так сказать, помешательства?
Представьте же себе: Алексей Нилыч вдруг задумались и сморщились вот точно так,
как теперь: «Да,
говорят, мне иногда казалось нечто странное».
А вы вот не поверите, Степан Трофимович, чего уж, кажется-с, капитан Лебядкин, ведь уж, кажется, глуп
как… то есть стыдно только сказать
как глуп; есть такое одно русское сравнение, означающее степень; а ведь и он себя от Николая Всеволодовича обиженным почитает, хотя и преклоняется пред его остроумием: «Поражен,
говорит, этим человеком: премудрый змий» (собственные слова).
А я ему (всё под тем же вчерашним влиянием и уже после разговора с Алексеем Нилычем): а что,
говорю, капитан,
как вы полагаете с своей стороны, помешан ваш премудрый змий или нет?
— Да и я хочу верить, что вздор, и с прискорбием слушаю, потому что,
как хотите, наиблагороднейшая девушка замешана, во-первых, в семистах рублях, а во-вторых, в очевидных интимностях с Николаем Всеволодовичем. Да ведь его превосходительству что стоит девушку благороднейшую осрамить или чужую жену обесславить, подобно тому
как тогда со мной казус вышел-с? Подвернется им полный великодушия человек, они и заставят его прикрыть своим честным именем чужие грехи. Так точно и я ведь вынес-с; я про себя говорю-с…
А помните ваши рассказы о том,
как Колумб открывал Америку и
как все закричали: «Земля, земля!» Няня Алена Фроловна
говорит, что я после того ночью бредила и во сне кричала: «Земля, земля!» А помните,
как вы мне историю принца Гамлета рассказывали?
— Ну да
как же? Мамаша, правда, сначала узнала через Алену Фроловну, мою няню; ей ваша Настасья прибежала сказать. Ведь вы
говорили же Настасье? Она
говорит, что вы ей сами
говорили.
Он рассеянно посмотрел,
как бы припоминая, об чем мы
говорили.
Не испугаюсь и теперь, mais parlons d’autre chose [но
поговорим о другом (фр.).]… я, кажется, ужасных вещей наделал; вообразите, я отослал Дарье Павловне вчера письмо и…
как я кляну себя за это!
— Про
какие дела вы
говорите? Маврикий Николаевич! — крикнула она, — пожалуйте сюда давешнее письмо.
А Лизавета эта блаженная в ограде у нас вделана в стену, в клетку в сажень длины и в два аршина высоты, и сидит она там за железною решеткой семнадцатый год, зиму и лето в одной посконной рубахе и всё аль соломинкой, али прутиком
каким ни на есть в рубашку свою, в холстину тычет, и ничего не
говорит, и не чешется, и не моется семнадцать лет.
Знаешь, Шатушка, я сон
какой видела: приходит он опять ко мне, манит меня, выкликает: «Кошечка,
говорит, моя, кошечка, выйди ко мне!» Вот я «кошечке»-то пуще всего и обрадовалась: любит, думаю.
— Знаешь что, друг мой Прасковья Ивановна, ты, верно, опять что-нибудь вообразила себе, с тем вошла сюда. Ты всю жизнь одним воображением жила. Ты вот про пансион разозлилась; а помнишь,
как ты приехала и весь класс уверила, что за тебя гусар Шаблыкин посватался, и
как madame Lefebure тебя тут же изобличила во лжи. А ведь ты и не лгала, просто навоображала себе для утехи. Ну,
говори: с чем ты теперь? Что еще вообразила, чем недовольна?
—
Какие же деньги… пропали? Про что эта женщина сейчас
говорила?
— Лиза, ехать пора, — брезгливо возгласила Прасковья Ивановна и приподнялась с места. — Ей, кажется, жаль уже стало, что она давеча, в испуге, сама себя обозвала дурой. Когда
говорила Дарья Павловна, она уже слушала с высокомерною склад-кой на губах. Но всего более поразил меня вид Лизаветы Николаевны с тех пор,
как вошла Дарья Павловна: в ее глазах засверкали ненависть и презрение, слишком уж нескрываемые.
— Довольно, после, остановитесь на минуту, прошу вас. О,
как я хорошо сделала, что допустила вас
говорить!
—
Как это жестоко и почему-с? Но позвольте, мы о жестокости или о мягкости после, а теперь я прошу вас только ответить на первый вопрос: правда ли всёто, что я
говорил, или нет? Если вы находите, что неправда, то вы можете немедленно сделать свое заявление.
— Но не ранее того,
как вы дадите какой-нибудь ответ на мой первый вопрос: правда всё,что я
говорил?
А впрочем… а впрочем, я по выражению лиц замечаю (повертывался он с письмом в руках, с невинною улыбкой всматриваясь в лица), что, по моему обыкновению, я, кажется, в чем-то дал маху… по глупой моей откровенности или,
как Николай Всеволодович
говорит, торопливости.
Он с достоинством поклонился Варваре Петровне и не вымолвил слова (правда, ему ничего и не оставалось более). Он так и хотел было совсем уже выйти, но не утерпел и подошел к Дарье Павловне. Та, кажется, это предчувствовала, потому что тотчас же сама, вся в испуге, начала
говорить,
как бы спеша предупредить его...
Говорили даже по уголкам, что у нас, может быть, будет убийство, что Ставрогин не таков, чтобы снести такую обиду, и убьет Шатова, но таинственно,
как в корсиканской вендетте.
Именно:
говорили иные, хмуря брови и бог знает на
каком основании, что Николай Всеволодович имеет какое-то особенное дело в нашей губернии, что он чрез графа К. вошел в Петербурге в какие-то высшие отношения, что он даже, может быть, служит и чуть ли не снабжен от кого-то какими-то поручениями.
— То есть если б и подслушивала! — мигом подхватил, весело возвышая голос и усаживаясь в кресло, Петр Степанович. — Я ничего против этого, я только теперь бежал
поговорить наедине… Ну, наконец-то я к вам добился! Прежде всего,
как здоровье? Вижу, что прекрасно, и завтра, может быть, вы явитесь, — а?
— Кстати, — подхватил он,
как бы не расслышав и поскорей заминая, — я ведь по два, по три раза являлся к многоуважаемой Варваре Петровне и тоже много принужден был
говорить.
— Надоел я вам, — вскочил вдруг Петр Степанович, схватывая свою круглую, совсем новую шляпу и
как бы уходя, а между тем всё еще оставаясь и продолжая
говорить беспрерывно, хотя и стоя, иногда шагая по комнате и в одушевленных местах разговора ударяя себя шляпой по коленке.
Один седой бурбон капитан сидел, сидел, всё молчал, ни слова не
говорил, вдруг становится среди комнаты и, знаете, громко так,
как бы сам с собой: «Если бога нет, то
какой же я после того капитан?» Взял фуражку, развел руки и вышел.
—
Говорил. От меня не прячется. На всё готовая личность, на всё; за деньги разумеется, но есть и убеждения, в своем роде конечно. Ах да, вот и опять кстати: если вы давеча серьезно о том замысле, помните, насчет Лизаветы Николаевны, то возобновляю вам еще раз, что и я тоже на всё готовая личность, во всех родах,
каких угодно, и совершенно к вашим услугам… Что это, вы за палку хватаетесь? Ах нет, вы не за палку… Представьте, мне показалось, что вы палку ищете?
Я вам тогда
говорил; но вот чего вы не знаете: уезжая тогда из Петербурга раньше меня, он вдруг прислал мне письмо, хотя и не такое,
как это, но, однако, неприличное в высшей степени и уже тем странное, что в нем совсем не объяснено было повода, по которому оно писано.
— Вы сказали, письма никто не получал, — заметил Кириллов, — в бешенстве можно; пишут не раз. Пушкин Геккерну написал. Хорошо, пойду.
Говорите:
как?
— Он драться хочет.
Говорите,
как драться.
— Если б я веровал, то, без сомнения, повторил бы это и теперь; я не лгал,
говоря как верующий, — очень серьезно произнес Николай Всеволодович. — Но уверяю вас, что на меня производит слишком неприятное впечатление это повторение прошлых мыслей моих. Не можете ли вы перестать?
— Ваше же подлое выражение, — злобно засмеялся Шатов, усаживаясь опять, — «чтобы сделать соус из зайца, надо зайца, чтобы уверовать в бога, надо бога», это вы в Петербурге,
говорят, приговаривали,
как Ноздрев, который хотел поймать зайца за задние ноги.
— Я ведь не сказал же вам, что я не верую вовсе! — вскричал он наконец, — я только лишь знать даю, что я несчастная, скучная книга и более ничего покамест, покамест… Но погибай мое имя! Дело в вас, а не во мне… Я человек без таланта и могу только отдать свою кровь и ничего больше,
как всякий человек без таланта. Погибай же и моя кровь! Я об вас
говорю, я вас два года здесь ожидал… Я для вас теперь полчаса пляшу нагишом. Вы, вы одни могли бы поднять это знамя!..