Неточные совпадения
— Кланяйся и благодари,
да скажи
ты своему барину от меня, Агафья,
что он самый умный человек во всем городе.
— Вот!
да как он мог узнать про то,
что я
тебе скажу?
— Дура
ты! — накинулась она на нее, как ястреб, — дура неблагодарная!
Что у
тебя на уме? Неужто
ты думаешь,
что я скомпрометирую
тебя хоть чем-нибудь, хоть на столько вот!
Да он сам на коленках будет ползать просить, он должен от счастья умереть, вот как это будет устроено!
Ты ведь знаешь же,
что я
тебя в обиду не дам! Или
ты думаешь,
что он
тебя за эти восемь тысяч возьмет, а я бегу теперь
тебя продавать? Дура, дура, все вы дуры неблагодарные! Подай зонтик!
— Вы одни, я рада: терпеть не могу ваших друзей! Как вы всегда накурите; господи,
что за воздух! Вы и чай не допили, а на дворе двенадцатый час! Ваше блаженство — беспорядок! Ваше наслаждение — сор!
Что это за разорванные бумажки на полу? Настасья, Настасья!
Что делает ваша Настасья? Отвори, матушка, окна, форточки, двери, всё настежь. А мы в залу пойдемте; я к вам за делом.
Да подмети
ты хоть раз в жизни, матушка!
—
Да ведь это же гимн! Это гимн, если
ты не осел! Бездельники не понимают! Стой! — уцепился он за мое пальто, хотя я рвался изо всех сил в калитку. — Передай,
что я рыцарь чести, а Дашка… Дашку я двумя пальцами… крепостная раба и не смеет…
— Смешон
ты мне, Шатушка, с своим рассуждением. Был-то, может, и был,
да что в том,
что был, коли его всё равно
что и не было? Вот
тебе и загадка нетрудная, отгадай-ка! — усмехнулась она.
— Э,
что мне до
тебя,
да и грех, — поднялся вдруг со скамьи Шатов. — Привстаньте-ка! — сердито дернул он из-под меня скамью и, взяв, поставил ее на прежнее место.
— Ну верю, верю,
что любишь, убери свои руки. Ведь
ты мешаешь другим… Ах, вот и Николай Всеволодович,
да не шали же, прошу
тебя, наконец!
— Ба,
да и я теперь всё понимаю! — ударил себя по лбу Петр Степанович. — Но… но в какое же положение я был поставлен после этого? Дарья Павловна, пожалуйста, извините меня!..
Что ты наделал со мной после этого, а? — обратился он к отцу.
— А кто
тебя знает, кто
ты таков и откуда
ты выскочил! Только сердце мое, сердце чуяло, все пять лет, всю интригу! А я-то сижу, дивлюсь:
что за сова слепая подъехала? Нет, голубчик, плохой
ты актер, хуже даже Лебядкина. Поклонись от меня графине пониже
да скажи, чтобы присылала почище
тебя. Наняла она
тебя, говори? У ней при милости на кухне состоишь? Весь ваш обман насквозь вижу, всех вас, до одного, понимаю!
— То есть они ведь вовсе в
тебе не так нуждаются. Напротив, это чтобы
тебя обласкать и тем подлизаться к Варваре Петровне. Но, уж само собою,
ты не посмеешь отказаться читать.
Да и самому-то, я думаю, хочется, — ухмыльнулся он, — у вас у всех, у старичья, адская амбиция. Но послушай, однако, надо, чтобы не так скучно. У
тебя там
что, испанская история,
что ли?
Ты мне дня за три дай просмотреть, а то ведь усыпишь, пожалуй.
И не думал; это всё для того,
что когда он уже совсем утопал и захлебывался, то пред ним мелькнула льдинка, крошечная льдинка с горошинку, но чистая и прозрачная, «как замороженная слеза», и в этой льдинке отразилась Германия или, лучше сказать, небо Германии, и радужною игрой своею отражение напомнило ему ту самую слезу, которая, «помнишь, скатилась из глаз твоих, когда мы сидели под изумрудным деревом и
ты воскликнула радостно: „“Нет преступления!” “„
Да, — сказал я сквозь слезы, — но коли так, то ведь нет и праведников”.
— Мучь меня, казни меня, срывай на мне злобу, — вскричал он в отчаянии. —
Ты имеешь полное право! Я знал,
что я не люблю
тебя, и погубил
тебя.
Да, «я оставил мгновение за собой»; я имел надежду… давно уже… последнюю… Я не мог устоять против света, озарившего мое сердце, когда
ты вчера вошла ко мне, сама, одна, первая. Я вдруг поверил… Я, может быть, верую еще и теперь.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
И вот ввели в семью чужую… //
Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! //
Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.