Неточные совпадения
Я даже
так думаю, что под конец его
все и везде позабыли; но уже никак ведь нельзя сказать, что и прежде совсем не знали.
Вообще же
все поют беспрерывно, а если разговаривают, то как-то неопределенно бранятся, но опять-таки с оттенком высшего значения.
Скажу прямо:
всё разрешилось пламенным участием и драгоценною,
так сказать классическою, дружбой к нему Варвары Петровны, если только
так можно о дружбе выразиться.
Исследований не оказалось; но зато оказалось возможным простоять
всю остальную жизнь, более двадцати лет,
так сказать, «воплощенной укоризной» пред отчизной, по выражению народного поэта...
В продолжение
всей двадцатилетней дружбы с Варварой Петровной он раза по три и по четыре в год регулярно впадал в
так называемую между нами «гражданскую скорбь», то есть просто в хандру, но словечко это нравилось многоуважаемой Варваре Петровне.
Есть дружбы странные: оба друга один другого почти съесть хотят,
всю жизнь
так живут, а между тем расстаться не могут. Расстаться даже никак нельзя: раскапризившийся и разорвавший связь друг первый же заболеет и, пожалуй, умрет, если это случится. Я положительно знаю, что Степан Трофимович несколько раз, и иногда после самых интимных излияний глаз на глаз с Варварой Петровной, по уходе ее вдруг вскакивал с дивана и начинал колотить кулаками в стену.
— Нельзя… честнее… долг… я умру, если не признаюсь ей во
всем, во
всем! — отвечал он чуть не в горячке и послал-таки письмо.
Разве через неделю, через месяц, или даже через полгода, в какую-нибудь особую минуту, нечаянно вспомнив какое-нибудь выражение из
такого письма, а затем и
всё письмо, со
всеми обстоятельствами, он вдруг сгорал от стыда и до того, бывало, мучился, что заболевал своими припадками холерины.
Крикнул он негромко и даже изящно; даже, может быть, восторг был преднамеренный, а жест нарочно заучен пред зеркалом, за полчаса пред чаем; но, должно быть, у него что-нибудь тут не вышло,
так что барон позволил себе чуть-чуть улыбнуться, хотя тотчас же необыкновенно вежливо ввернул фразу о всеобщем и надлежащем умилении
всех русских сердец ввиду великого события.
Только два раза во
всю свою жизнь сказала она ему: «Я вам этого никогда не забуду!» Случай с бароном был уже второй случай; но и первый случай в свою очередь
так характерен и, кажется,
так много означал в судьбе Степана Трофимовича, что я решаюсь и о нем упомянуть.
Так как она никогда ни разу потом не намекала ему на происшедшее и
всё пошло как ни в чем не бывало, то он
всю жизнь наклонен был к мысли, что
всё это была одна галлюцинация пред болезнию, тем более что в ту же ночь он и вправду заболел на целых две недели, что, кстати, прекратило и свидания в беседке.
Но, несмотря на мечту о галлюцинации, он каждый день,
всю свою жизнь, как бы ждал продолжения и,
так сказать, развязки этого события. Он не верил, что оно
так и кончилось! А если
так, то странно же он должен был иногда поглядывать на своего друга.
Он со слезами вспоминал об этом девять лет спустя, — впрочем, скорее по художественности своей натуры, чем из благодарности. «Клянусь же вам и пари держу, — говорил он мне сам (но только мне и по секрету), — что никто-то изо
всей этой публики знать не знал о мне ровнешенько ничего!» Признание замечательное: стало быть, был же в нем острый ум, если он тогда же, на эстраде, мог
так ясно понять свое положение, несмотря на
всё свое упоение; и, стало быть, не было в нем острого ума, если он даже девять лет спустя не мог вспомнить о том без ощущения обиды.
Она, конечно, понимала, что ей нельзя водиться с этими людьми, но все-таки принимала их с жадностию, со
всем женским истерическим нетерпением и, главное,
всё чего-то ждала.
О друзья мои! — иногда восклицал он нам во вдохновении, — вы представить не можете, какая грусть и злость охватывает
всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащат к
таким же дуракам, как и сами, на улицу, и вы вдруг встречаете ее уже на толкучем, неузнаваемую, в грязи, поставленную нелепо, углом, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых ребят!
Хотя Варвара Петровна и роскошно наделила своего друга средствами, отправляя его в Берлин, но на эти четыреста рублей Степан Трофимович, пред поездкой, особо рассчитывал, вероятно на секретные свои расходы, и чуть не заплакал, когда Andrejeff попросил повременить один месяц, имея, впрочем, и право на
такую отсрочку, ибо первые взносы денег произвел
все вперед чуть не за полгода, по особенной тогдашней нужде Степана Трофимовича.
«Ну,
всё вздор! — решила Варвара Петровна, складывая и это письмо. — Коль до рассвета афинские вечера,
так не сидит же по двенадцати часов за книгами. Спьяну, что ль, написал? Эта Дундасова как смеет мне посылать поклоны? Впрочем, пусть его погуляет…»
—
Все вы из «недосиженных», — шутливо замечал он Виргинскому, —
все подобные вам, хотя в вас, Виргинский, я и не замечал той огра-ни-чен-ности, какую встречал в Петербурге chez ces séminaristes, [у этих семинаристов (фр.).] но все-таки вы «недосиженные». Шатову очень хотелось бы высидеться, но и он недосиженный.
Виргинский
всю ночь на коленях умолял жену о прощении; но прощения не вымолил, потому что все-таки не согласился пойти извиниться пред Лебядкиным; кроме того, был обличен в скудости убеждений и в глупости; последнее потому, что, объясняясь с женщиной, стоял на коленях.
Замечу, что у нас многие полагали, что в день манифеста будет нечто необычайное, в том роде, как предсказывал Липутин, и
всё ведь
так называемые знатоки народа и государства.
За учителя-немца хвалю; но вероятнее
всего, что ничего не случилось и ничего
такого не зародилось, а идет
всё как прежде шло, то есть под покровительством божиим.
А
так как мы никогда не будем трудиться, то и мнение иметь за нас будут те, кто вместо нас до сих пор работал, то есть
всё та же Европа,
все те же немцы — двухсотлетние учителя наши.
Белинский, точь-в-точь как Крылова Любопытный, не приметил слона в кунсткамере, а
всё внимание свое устремил на французских социальных букашек;
так и покончил на них.
Напротив, это был самый изящный джентльмен из
всех, которых мне когда-либо приходилось видеть, чрезвычайно хорошо одетый, державший себя
так, как мог держать себя только господин, привыкший к самому утонченному благообразию.
Не я один был удивлен: удивлялся и
весь город, которому, конечно, была уже известна
вся биография господина Ставрогина, и даже с
такими подробностями, что невозможно было представить, откуда они могли получиться, и, что
всего удивительнее, из которых половина оказалась верною.
Так и было это
всеми понято.
— Уж не знаю, каким это манером узнали-с, а когда я вышла и уж
весь проулок прошла, слышу, они меня догоняют без картуза-с: «Ты, говорят, Агафьюшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: “Скажи, дескать, своему барину, что он умней во
всем городе”,
так ты им тотчас на то не забудь: “Сами оченно хорошо про то знаем-с и вам того же самого желаем-с…”»
И вот теперь
всё опять является в
таком загадочном и опасном для
всех колорите!
Выходило
таким образом, что Липутин раньше
всех догадался.
Право, некоторые у нас
так и остались в уверенности, что негодяй просто насмеялся над
всеми, а болезнь — это что-нибудь
так.
— Все-таки замечательное совпадение. Но, однако, позвольте: вы, стало быть, за умного же человека меня почитали, когда присылали Агафью, а не за сумасшедшего?
Всем откудова-то было достоверно известно с подробностями, что новая губернаторша и Варвара Петровна уже встречались некогда в свете и расстались враждебно,
так что одно уже напоминание о госпоже фон Лембке производит будто бы на Варвару Петровну впечатление болезненное.
— Пятью. Мать ее в Москве хвост обшлепала у меня на пороге; на балы ко мне, при Всеволоде Николаевиче, как из милости напрашивалась. А эта, бывало,
всю ночь одна в углу сидит без танцев, со своею бирюзовою мухой на лбу,
так что я уж в третьем часу, только из жалости, ей первого кавалера посылаю. Ей тогда двадцать пять лет уже было, а ее
всё как девчонку в коротеньком платьице вывозили. Их пускать к себе стало неприлично.
— К
такому, что не мы одни с вами умнее
всех на свете, а есть и умнее нас.
— Tous les hommes de génie et de progrès en Russie étaient, sont et seront toujours des картежники et des пьяницы, qui boivent en zapoï [
Все одаренные и передовые люди в России были, есть и будут всегда картежники и пьяницы, которые пьют запоем (фр.).]… а я еще вовсе не
такой картежник и не
такой пьяница…
Но обо
всех этих любопытных событиях скажу после; теперь же ограничусь лишь тем, что Прасковья Ивановна привезла
так нетерпеливо ожидавшей ее Варваре Петровне одну самую хлопотливую загадку: Nicolas расстался с ними еще в июле и, встретив на Рейне графа К., отправился с ним и с семейством его в Петербург.
— Ну, сын
так сын, тем лучше, а мне ведь и
всё равно.
— Напишу ему тотчас же. Коли
всё было
так, то пустая размолвка;
всё вздор! Да и Дарью я слишком знаю; вздор.
—
Так я и знала! Знай, Дарья, что я никогда не усомнюсь в тебе. Теперь сиди и слушай. Перейди на этот стул, садись напротив, я хочу
всю тебя видеть. Вот
так. Слушай, — хочешь замуж?
Я ведь не неволю;
всё в твоей воле, как скажешь,
так и будет.
Э, да неужто же вы мечтаете, что я еще кланяться вам должна с
таким сокровищем, исчислять
все выгоды, сватать!
Он добр, благороден, очень чувствителен, и я
так тогда, в Петербурге, порадовался, сравнив его с современною молодежью, но c’est un pauvre sire tout de même [это
всё же жалкий человек (фр.).]…
«Почему это, я заметил, — шепнул мне раз тогда Степан Трофимович, — почему это
все эти отчаянные социалисты и коммунисты в то же время и
такие неимоверные скряги, приобретатели, собственники, и даже
так, что чем больше он социалист, чем дальше пошел, тем сильнее и собственник… почему это?
Все письма его были коротенькие, сухие, состояли из одних лишь распоряжений, и
так как отец с сыном еще с самого Петербурга были, по-модному, на ты, то и письма Петруши решительно имели вид тех старинных предписаний прежних помещиков из столиц их дворовым людям, поставленным ими в управляющие их имений.
И, однако,
все эти грубости и неопределенности,
всё это было ничто в сравнении с главною его заботой. Эта забота мучила его чрезвычайно, неотступно; от нее он худел и падал духом. Это было нечто
такое, чего он уже более
всего стыдился и о чем никак не хотел заговорить даже со мной; напротив, при случае лгал и вилял предо мной, как маленький мальчик; а между тем сам же посылал за мною ежедневно, двух часов без меня пробыть не мог, нуждаясь во мне, как в воде или в воздухе.
Но
всего более досадовал я на него за то, что он не решался даже пойти сделать необходимый визит приехавшим Дроздовым, для возобновления знакомства, чего, как слышно, они и сами желали,
так как спрашивали уже о нем, о чем и он тосковал каждодневно.
Без сомнения, он вспоминал в ней ребенка, которого
так когда-то любил; но, кроме того, он, неизвестно почему, воображал, что тотчас же найдет подле нее облегчение
всем своим настоящим мукам и даже разрешит свои важнейшие сомнения.
Я же и обошел
всех, по его просьбе, и
всем наговорил, что Варвара Петровна поручила нашему «старику» (
так все мы между собою звали Степана Трофимовича) какую-то экстренную работу, привести в порядок какую-то переписку за несколько лет; что он заперся, а я ему помогаю, и пр., и пр.
Пока я
всё это себе представлял, случилось
так, что я нечаянно столкнулся с ним на улице.
— Вот верьте или нет, — заключил он под конец неожиданно, — а я убежден, что ему не только уже известно
всё со
всеми подробностями о нашемположении, но что он и еще что-нибудь сверх того знает, что-нибудь
такое, чего ни вы, ни я еще не знаем, а может быть, никогда и не узнаем, или узнаем, когда уже будет поздно, когда уже нет возврата!..