Неточные совпадения
Напротив, это был самый изящный джентльмен из всех, которых мне когда-либо приходилось
видеть, чрезвычайно хорошо одетый, державший
себя так, как мог держать
себя только господин, привыкший к самому утонченному благообразию.
Само
собою разумеется, что я давно уже угадал про
себя эту главную тайну его и
видел всё насквозь.
Я
видел женщину в настоящем отчаянии, не побоявшуюся скомпрометировать
себя доверенностию почти к незнакомому ей человеку.
— И я вас, душа моя, в первый только раз теперь увидала, хотя давно уже с любопытством желала познакомиться, потому что в каждом жесте вашем
вижу воспитание, — с увлечением прокричала Марья Тимофеевна. — А что мой лакей бранится, так ведь возможно ли, чтобы вы у него деньги взяли, такая воспитанная и милая? Потому что вы милая, милая, милая, это я вам от
себя говорю! — с восторгом заключила она, махая пред
собою своею ручкой.
Но
видишь ли, друг мой, ты и с чистою совестью могла, по незнанию света, сделать какую-нибудь неосторожность; и сделала ее, приняв на
себя сношения с каким-то мерзавцем.
С сожалением
вижу, что ты так устала и теперь вне
себя.
Затем, прежде всех криков, раздался один страшный крик. Я
видел, как Лизавета Николаевна схватила было свою мама за плечо, а Маврикия Николаевича за руку и раза два-три рванула их за
собой, увлекая из комнаты, но вдруг вскрикнула и со всего росту упала на пол в обмороке. До сих пор я как будто еще слышу, как стукнулась она о ковер затылком.
Может быть, ему подумалось, что ей станет стыдно за
себя,
видя его унижение, на котором она так настаивала.
Арина Прохоровна, видная дама лет двадцати семи,
собою недурная, несколько растрепанная, в шерстяном непраздничном платье зеленоватого оттенка, сидела, обводя смелыми очами гостей и как бы спеша проговорить своим взглядом: «
Видите, как я совсем ничего не боюсь».
— Кажется, я их здесь на окне давеча
видела, — встала она из-за стола, пошла, отыскала ножницы и тотчас же принесла с
собой. Петр Степанович даже не посмотрел на нее, взял ножницы и начал возиться с ними. Арина Прохоровна поняла, что это реальный прием, и устыдилась своей обидчивости. Собрание переглядывалось молча. Хромой учитель злобно и завистливо наблюдал Верховенского. Шигалев стал продолжать...
— Видите-с. А так как при самых благоприятных обстоятельствах раньше пятидесяти лет, ну тридцати, такую резню не докончишь, потому что ведь не бараны же те-то, пожалуй, и не дадут
себя резать, — то не лучше ли, собравши свой скарб, переселиться куда-нибудь за тихие моря на тихие острова и закрыть там свои глаза безмятежно? Поверьте-с, — постучал он значительно пальцем по столу, — вы только эмиграцию такою пропагандой вызовете, а более ничего-с!
Я
видел, что он не мог теперь без меня обойтись и ни за что бы не отпустил от
себя.
«Не может быть, чтоб тут ничего больше не было», — говорит
себе всякий и ищет секрета,
видит тайну, хочет прочесть между строчками — эффект достигнут!
Она даже не подзывала к
себе и Петра Степановича (тот, кажется, и сам ее избегал; я
видел его в буфете, он был чрезмерно весел).
Кроме того, что ей теперь вся выгода за вас выйти, потому что ведь все-таки она
себя оскандалила, кроме того, я ей про «ладью» наговорил: я именно
увидел, что «ладьей»-то на нее и подействуешь, стало быть, вот какого она калибра девица.
Лиза, прорывавшаяся сквозь толпу, не
видя и не замечая ничего кругом
себя, словно горячечная, словно убежавшая из больницы, разумеется, слишком скоро обратила на
себя внимание: громко заговорили и вдруг завопили.
— Ну так знайте, что Шатов считает этот донос своим гражданским подвигом, самым высшим своим убеждением, а доказательство, — что сам же он отчасти рискует пред правительством, хотя, конечно, ему много простят за донос. Этакой уже ни за что не откажется. Никакое счастье не победит; через день опомнится, укоряя
себя, пойдет и исполнит. К тому же я не
вижу никакого счастья в том, что жена, после трех лет, пришла к нему родить ставрогинского ребенка.
— Что за подлость и что за глупость! — позеленел от злости Петр Степанович. — Я, впрочем, это предчувствовал. Знайте, что вы меня не берете врасплох. Как хотите, однако. Если б я мог вас заставить силой, то я бы заставил. Вы, впрочем, подлец, — всё больше и больше не мог вытерпеть Петр Степанович. — Вы тогда у нас денег просили и наобещали три короба… Только я все-таки не выйду без результата,
увижу по крайней мере, как вы сами-то
себе лоб раскроите.
Он вдруг заметил, что Кириллов хоть и смотрит куда-то пред
собой, но искоса его
видит и даже, может быть, наблюдает.
Он поднял глаза и, к удивлению,
увидел пред
собою одну даму — une dame et elle en avait l’air [она именно имела вид дамы (фр.).] — лет уже за тридцать, очень скромную на вид, одетую по-городскому, в темненькое платье и с большим серым платком на плечах.
—
Видите, друг мой, вы позволите мне называть
себя вашим другом, n’est-ce pas? [не правда ли? (фр.)] — торопливо начал Степан Трофимович, только что тронулась бричка.
Он
видел пред
собою ту, которую он уже предызбрал
себе в будущий путь, и спешил, так сказать, посвятить ее.
Я никогда не говорил для истины, а только для
себя, я это и прежде знал, но теперь только
вижу…
Началось с того, что несчастная Марья Игнатьевна в ночь убийства мужа проснулась пред рассветом, хватилась его и пришла в неописанное волнение, не
видя его подле
себя.
Само
собою, что ее в то же утро обеспокоили, как бывшую повитуху родильницы; но немногого добились: она очень дельно и хладнокровно рассказала всё, что сама
видела и слышала у Шатова, но о случившейся истории отозвалась, что ничего в ней не знает и не понимает.
Замечательно, что следом за Варварой Петровной на «свою половину» вошло несколько слуг; а остальные слуги все ждали в зале. Никогда бы они не посмели прежде позволить
себе такого нарушения этикета. Варвара Петровна
видела и молчала.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою // С холма господский
видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он
видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна
видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа //
Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его
увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про
себя ее прочел.
Но ошибался он: Евгений // Спал в это время мертвым сном. // Уже редеют ночи тени // И встречен Веспер петухом; // Онегин спит
себе глубоко. // Уж солнце катится высоко, // И перелетная метель // Блестит и вьется; но постель // Еще Евгений не покинул, // Еще над ним летает сон. // Вот наконец проснулся он // И полы завеса раздвинул; // Глядит — и
видит, что пора // Давно уж ехать со двора.