— Друг мой, — одушевлялся он более и более, хотя голос его часто прерывался, — друг мой, когда я понял… эту подставленную ланиту, я… я тут же и еще кой-что понял… J’ai menti toute ma vie, [Я лгал всю свою жизнь (фр.).] всю, всю жизнь! я бы хотел… впрочем, завтра… Завтра мы все отправимся.
Потом он клялся, что «не изменит»», что он к нейворотится (то есть к Варваре Петровне). «Мы будем подходить к ее крыльцу (то есть всё с Софьей Матвеевной) каждый день, когда она садится в карету для утренней прогулки, и будем тихонько смотреть… О, я хочу, чтоб она ударила меня в другую щеку; с наслаждением хочу! Я подставлю ей мою другую щеку comme dans votre livre! [как в вашей книге (фр.).] Я теперь, теперь только понял, что значит подставить другую… “„ланиту”. Я никогда не понимал прежде!»
Умываю я своего дитятку во чистое личико, утираю платом венчальным его уста сахарные, очи ясные, чело думное, ланиты красные, освещаю свечою обручальною его становой кафтан, его осанку соболиную, его подпоясь узорчатую, его коты шитые, его кудри русые, его лицо молодецкое, его поступь борзую.
Всё для Марии диво, Всё кажется ей ново, мудрено, — А между тем румянец не стыдливый На девственных ланитах заиграл — И томный жар и вздох нетерпеливый Младую грудь Марии подымал.
Она постояла, в последний раз коснулась небритых ланит молодого кельта и вдруг порывисто обняла его, поцеловала в губы и тут же убежала, обливаясь слезами.
Она постояла, в последний раз коснулась небритых ланит молодого кельта и вдруг порывисто обняла его, поцеловала в губы и тут же убежала, обливаясь слезами.
Серо-голубые глаза сверкали, в смехе открывались жемчужные зубы, румянец покрывал ланиты.
Хотя ещё много лет её будут сравнивать с «красавицей после тяжкой болезни, с бледными ланитами, с небрежными волосами, с едва выступающим румянцем».