Еще недавно советник Кубриков, шестидесяти двух лет и со Станиславом на шее, пришел безо всякого зову и проникнутым голосом объявил, что в продолжение целых трех месяцев несомненно состоял под влиянием Интернационалки.
Взобраться на палубу при помощи обыкновенной железной кошки было для него пустяком. Он поднялся, укрепил причал шлюпки, чтобы лодку не отнесло прочь, и подошел к кубрику. У трапа он приостановился, соображая, чем удовлетворить законное любопытство товарищей, вспомнил грязную контору бритого старика, о котором говорил Стелле.
Нечего и прибавлять, что то же самое происходило и внизу: в жилой палубе, на кубрике, в машинном отделении, в трюме, — словом, везде, куда только могла проникнуть матросская рука с голиком и долететь крылатое словечко боцманов и унтер-офицеров.
«Вы, верно, не обедали, — сказал Болтин, — а мы уже кончили свой обед: не угодно ли закусить?» Он привел меня в кают-компанию, просторную комнату внизу, на кубрике, без окон, но с люком наверху, чрез который падает обильный свет.
Увеличение длины перехватчика на его лётных возможностях сказались не сильно, но зато за кабиной появилось свободнее пространство где осталось место для жилого кубрика.
План у меня был такой, покинуть матросский кубрик ночью, когда отбой будет.
Увеличение длины перехватчика на его лётных возможностях сказались не сильно, но зато за кабиной появилось свободнее пространство где осталось место для жилого кубрика.
Здесь, в тесном кубрике, обшитом толстыми нестругаными досками, разместилось пятнадцать человек.